Александр Рудазов 
Тайна похищенной башни

Три мудреца – 2

Александр Рудазов
Тайна похищенной башни

Хомяк – грызун, вредитель хлебных злаков и огородных растений.
Толковый словарь Ожегова

Хомяк – высшая форма жизни и носитель абсолютного разума.
Орто Матезис Сцентия

Глава 1

– Кто пукнул?
Чертанов ничего не ответил.
– Кто пукнул? – повторил Колобков, зажимая нос. – Серега, это ты пукнул? Тебе не стыдно?
– Это не я, Петр Иваныч.
– Значит, негр. Серега, скажи этой черножопой макаке, чтоб не портил воздух, а то ведь я и врезать могу.
Чертанов грустно вздохнул, глядя на возмущенного шефа. Хорошо, что туземцы не понимают ни слова из его тирад. А то бы обиделись, наверное. Людям редко нравится, когда их называют макаками.
А Петр Иванович после событий в Наранно вообще перестал называть юберийцев по‑другому.
– Нет, Серега, вот ты как хошь, а я все никак не привыкну, что тут кругом одни негры! – громко пожаловался Колобков. – Ты меня правильно пойми – я не расист, но негров ненавижу!
– Это потому что из‑за них у вас теперь ноги нету? – кисло спросил Чертанов.
– Ага. А еще они нас с тобой сварить пытались. И дочку у меня сперли. И яхту мою бомбили… камнями какими‑то горящими. Не, ну ты рассуди сам! Меня даже налоговая так не прижимала!
Что ж, шефа можно понять. За последнее время он только и делал, что выкручивался из разных неприятностей – в полном соответствии с фамилией. Спасся из котла племени Бунтабу – правда, только с помощью Гюнтера Грюнлау. Вернул похищенную дочь – правда, заполучил в нагрузку гигантского хомяка‑людоеда. Вышел победителем из морской баталии – правда, лишь чудом не отправился ко дну.
Но вот оттяпанная нога… да, такое действительно нелегко простить.
Здоровенный юбериец произнес несколько слов, недовольно поглядывая на клиента. Колобков требовательно дернул подбородком в сторону Чертанова.
– Он просит, чтобы вы сидели спокойно, Петр Иваныч, – равнодушно перевел тот. – Он не может закрепить ремни как следует, пока вы так возитесь.
– Скажи этому негру, чтоб работал и не рыпался, – хохотнул Колобков, обмахиваясь панамой. – Солнце еще высоко!
Чертанов вяло произнес несколько слов по‑юберийски, утирая со лба пот. Жарко сегодня. В городе Чревалидо концентрация тепория еще выше, чем в Наранно. На улицах настоящее пекло. Сходя на берег, Колобков не стал надевать даже майку – только широченные шорты до колен и белую панаму. Туземцы тоже ходят полуголые.
Хотя насчет солнца шеф, конечно, ошибается. Солнца на небе нет. Крейсерская яхта «Чайка» с командой и пассажирами по‑прежнему находится на Эйкре. В удивительном мире, лишенном таких привычных землянам понятий, как «космос», «планета», «звезда» и любых других астрономических объектов.
Эта вселенная бесконечна не в трех измерениях, как бывает обычно, а только в двух. В длину и ширину. В высоту же Эйкр относительно тонок. Всего лишь сто восемьдесят километров – по космическим меркам величина микроскопическая.
Вместо солнца Эйкр освещается самосветящимся газом тепорием, равномерно разлитым в атмосфере. Он же обеспечивает пригодную для людей температуру. Именно благодаря тепорию на Эйкре существует жизнь.
Яхта «Чайка» все еще не покинула территориальные воды Юберии. Но покинет в ближайшее время. Слишком уж крупная заварушка вышла в Наранно и заливе Кармелия. Вполне может статься, что неприятности настигнут их уже здесь. Задерживаться дольше чем на несколько часов будет непозволительной роскошью.
Единственной серьезной причиной для захода в порт стала нога шефа. Из‑за раздавившего ее робоскафа «Амацумара» Петр Иванович Колобков превратился в калеку. Стефания отыскала среди порошков Бальтазара какую‑то присыпку, в считанные часы заживившую рану, но новая нога от этого не выросла. Горестно вздыхая и оплакивая утрату, Колобков согласился надеть на культю протез.
Даже в богатых запасах Угрюмченко не нашлось такой экзотической запчасти, как деревянная нога. Но, по счастью, нужный мастер без труда сыскался в ближайшем же порту. Целая лавка искусственных конечностей, вставных глаз, деревянных носов и даже вставных челюстей. На любой вкус и кошелек.
Конечно, Петр Иванович не пожелал мелочиться. Раз уж таскать теперь деревяшку – так наилучшую деревяшку. Шеф приобрел самую дорогую модель – из красного дерева, покрытую каким‑то редким лаком, с каучуковой набойкой.
А за небольшую доплату протезист с готовностью согласился подогнать протез под заказчика. Пообещал, что будет сидеть, как родная нога.
– Серега, нефиг тебе бездельничать, сгоняй, купи мне шаурмы, – строго приказал Колобков, оттягивая шорты и почесывая объемистый живот. – Зверски пахнет!
Чертанов сунул руку в карман, перекатывая между пальцев тяжеленькие шарики. Если бы юберийские власти спросили его мнения, он бы сказал, что чеканить деньги в такой форме – непродуманное решение. Неудобно же. Монеты вообще не лежат спокойно – так и норовят укатиться.
И различать их не так‑то просто. По размеру все шарики одинаковы, никаких надписей нет. Отличаются только металлом, из которого отливаются. Самая крупная монета – золотая моцарена. Поменьше – электроновая лаиса. Еще меньше – серебряная соуга. И самые мелкие – бронзовая чальга и медная фугата.
У Чертанова при себе только бронзовые и медные шарики. Шеф выдал горстку мелочи на карманные расходы. У него самого карман, конечно, плотно набит золотом и электроном – как же иначе? Дома баксы отовсюду торчали, тут вот золотишко…
Но на шаурму много денег не надо. И пахнет действительно соблазнительно – аж слюнки текут от этого аромата. Уличный торговец приветливо оскалился покупателю, сверкает белоснежными зубами.
Хотя это никакая не шаурма. Больше похоже на шашлык. А еще больше – на американское барбекю. Стоит у стены пышущий жаром гриль, на нем – треугольные мясные ломти, истекающие соком. Рядом лепешечник со своим лотком. И виноторговец тут же примостился – разливает по глиняным пиалушкам разбавленное вино.
Своего рода юберийский фуд‑корт.
Чертанов принес шефу большую лепешку и два куска мяса, завернутых в пальмовый лист. И себе взял один. Вкусно. Хорошо прожарено, в меру посолено.
– Хлеб у этих папуасов какой‑то стремный… – высказался Колобков, смачно чавкая. – Из овса, что ли?..
Сисадмин неопределенно пожал плечами. Вроде бы да, по вкусу похоже. Хотя это вряд ли именно овес – скорее какой‑то родственный злак.
Мясо ведь они едят тоже не говяжье, не баранье, не свиное. Даже не конину. Сейчас Чертанов с шефом наслаждаются жареной ящерятиной. В Юберии все домашние животные – птицы или рептилии. Динозавры таскают повозки, пашут землю, на них ездят верхом и употребляют в пищу.
Разве что шерсти с них не дождешься. Шерсть юберийцы собирают в горах – с диких баранов, чешущихся о скалы. Стоит она довольно‑таки дорого.
Зато у рептилий есть другие преимущества. Вот взять хоть это барбекю – оно из хвоста одной местной чешуйчатой зверюги. Юберийцы разводят на мясо крупную травоядную ящерицу, похожую на варана‑переростка. И не забивают, а всего лишь «стригут». У этих животных очень толстые и мясистые хвосты. Время от времени их отрубают, получая пятнадцать‑двадцать килограмм превосходной вырезки. А через три‑четыре месяца хвост отрастает вновь.
На редкость выгодная скотинка.
– Перекусили, – поднялся на ноги Колобков, постукивая оземь деревянной ногой. – Тык‑с, тык‑с, тык‑с… Ну ничего, ходить вроде можно. Хотя и неудобно. Но ладно уж, приловчусь как‑нибудь.
Юберийский мастер дважды обошел вокруг клиента, придирчиво рассматривая содеянное, и что‑то спросил.
– Чего он говорит, Серега?
– Спрашивает, довольны ли вы его работой.
– Скажи, что доволен, – важно кивнул Колобков. – Бабулек, конечно, этот черножопый гад с меня стряс порядочно, но ничего, на себе не экономят. Слышь, Серега, а вот ты как думаешь – может, мне золотую заказать? [цензура] нога будет! Мужики дома в осадок выпадут! Спроси у этого негра – может он мне золотую сварганить?
Чертанов послушно перевел. Протезист удивленно вылупился на Колобкова, а потом весело рассмеялся и приложил пальцы к ушам, показывая, что понял шутку. Чертанов помотал головой и пояснил, что льке Колобка спрашивает совершенно серьезно. Мастер присвистнул, почесал подбородок и неохотно произнес несколько слов.
– Он говорит, что был бы счастлив исполнить желание такого драгоценного клиента, но ему не позволяет сделать это профессиональная совесть, – перевел Чертанов. – Конечно, он может отлить искусственную ногу из золота, хотя это и потребует немало времени. Однако драгоценный клиент совершенно точно не останется доволен таким протезом.
– Это почему? Круто же! Все гайки и цепуры пролетают со свистом!
– Пролетают. Только проблема в том, что золотой протез будет весить больше, чем вы сами. Все равно, что гирю к ноге привязать.
Колобков замер с полуоткрытым ртом. Об этой стороне дела он не подумал.
– Хотя может и не больше… – задумался Чертанов, рассматривая кругленького шефа. – Плотность золота вроде грамм двадцать на кубический сантиметр… или меньше?.. Не помню навскидку, надо у Светланы Петровны проконсультироваться…
– Серега, не капай мне на мозги, – поморщился Колобков, взвешивая в руке трость из красного дерева. – Хорошая палка. Тоже беру.
Протезист широко улыбнулся, принимая плату. Колобков постучал тростью оземь, прошелся взад‑вперед, ощутимо припадая на правую ногу.
От стены отделился простоявший там почти полчаса Валера. Здоровенный телохранитель каким‑то образом умудрялся оставаться практически невидимым, но сам видел и слышал все.
– Уяк, – коротко произнес он, легонько, но настойчиво направляя Колобкова в нужном направлении.
Чертанов покосился назад. Да, пора уходить. В конце улицы показались два шотелида – их мгновенно узнаешь по табельному оружию. В Юберии этот род войск играет роль ОМОНа, и с ними нежелательно связываться без веской причины.
Подойдя поближе, стражи порядка наверняка обратят внимание на столь необычных здесь белокожих людей. До Чревалидо еще не дошли известия о случившемся в Наранно, но на рожон все равно лезть не стоит. Неизвестно, сколько пройдет времени, прежде чем местные власти таки получат сведения о новоявленных бунтовщиках. Или кем там теперь официально считается экипаж «Чайки».
А остаться незамеченными на здешних улицах довольно сложно. Все вокруг чернокожие. Трое белых на улице Чревалидо – все равно что африканцы на улице средневековой Москвы. Прохожие косятся, шепчутся, поглядывают с опаской.
Одна молодая юберийка при виде троицы путешественников торопливо подтянула к себе маленькую девочку. Та споткнулась и заплакала. Мама укоризненно погрозила ей пальцем, указала другой рукой на Колобкова и что‑то быстро затараторила.
– Чего она там базарит, Серега? – заинтересовался Петр Иванович.
– Говорит дочери, что если та не замолчит, то она отдаст ее страшному белому человеку на одной ноге.
– Это мне, что ли?!
– Наверное.
– Ну ни фига себе расклад! Серега, ты ей переведи, что дочка ейная мне на хрен не сдалась. Своих спиногрызов четверо. А вот ее саму я бы в какой‑нибудь кабак сводил. Или в баню тоже можно. Ничего папуаска, на рожу приятная. Прямо как та… ну как ее?.. ну которой «Оскара» еще дали!
– Холли Берри, что ли?
– Ага, точно. Переведи ей про баню, Серега.
Чертанов пожал плечами, подошел к отшатнувшейся юберийке и послушно перевел предложение шефа. Бедная женщина дико задрожала, глядя на лыбящегося Колобкова широко распахнутыми глазами, а потом молча прижала к себе дочь и умчалась вниз по улице.
– Ну и хрен с тобой, дура, – философски произнес Колобков. – Не хочешь в баню, ходи грязная. Да и я все равно женатый.
Мастерская протезиста расположилась совсем рядом с портом. Не прошло и десяти минут, как Колобков с переводчиком и телохранителем подошел к пирсу и пришвартованной к нему «Чайке». Над бортами издалека видны темнокожие фигуры. Местные плотники заделывают дыру на палубе и другие повреждения, полученные в битве при Наранно.
Гюнтер Грюнлау, торгующийся с юберийским купцом на языке жестов, приветственно кивнул деловому партнеру. Колобков тут же деловито проковылял к нему, выстукивая деревянной ногой настоящую морзянку.
– Гутен таг, Гюнтер! – махнул рукой Колобков.
– Петер, пожалюста, не здоровайся со мной так, – поморщился Грюнлау. – Я же тебе несколько раз говорить, что твой акцент есть ужасно сильный. Я понимаю, что ты есть стараться, но тебе в самом деле не стоит говорить по‑немецкий.
– Да не парься ты из‑за фигни, – потер ладони российский бизнесмен. – Чего сторговал?
– Выгодно взял большая партия икры, Петер, – доложился бизнесмен немецкий. – Очень хороший и совсем недешево.
– Недешево?.. – нахмурился Колобков.
– Нет. Нет‑нет! Einen Moment… недорого. Я иметь в виду недорого. Прости, Петер, я есть ошибиться слово.
– Тогда хорошо. Недорого – это всегда хорошо, – успокоился Колобков, тут же суя нос в горшок с черной икрой.
Та действительно оказалась очень высокого качества. Конечно, не осетровая, а какой‑то местной рыбины. Но на вид и вкус – такая же, как осетровая.
– Что наша жи‑и‑и‑и‑и‑изнь?! – провыл Колобков шаляпинским басом. – Ик‑к‑к‑к‑кра‑а‑а‑а‑а‑а!!!
К сожалению, икрой закупки и ограничились. Икрой и еще кое‑какими продуктами – хлеб, сахарный тростник, бататы, ящик спелых персиков. Не было времени наладить нормальные торговые связи, как в Наранно. В трюме все еще лежат товары, взятые в предыдущем порту. И даже кое‑что из приобретенного на острове Бунтабу – в основном жемчуг. Большую его часть «льке Колобка» благополучно обменял на золото и серебро, но несколько пригоршней все же осталось.
Грюнлау и чернокожий купец наконец закончили расчеты и распрощались, довольные взаимовыгодной сделкой. В трюм «Чайки» погрузили две дюжины тяжелых горшков с икрой, а в кошеле юберийца прибавилось полновесных моцарен.
– Василь Василич, подымай якорь! – скомандовал Колобков, с помощью Валеры взбираясь по трапу. – Право руля!.. Лево руля!..
Фабьев никак не отреагировал на эти выкрики. Бывалый штурман, он совершенно точно не нуждается в командах сухопутной крысы, с трудом отличающей переборку от фальшборта. То, что Колобков официально является капитаном «Чайки», еще не значит, что он способен выполнять капитанские обязанности.
К счастью, Петр Иванович и сам прекрасно это понимает. Все эти его «право руля» – просто обычный выпендреж. Кому не хочется подняться на настоящий капитанский мостик и оттуда покомандовать настоящим судном? Колобкову этого хотелось с детства.
Разбогатев, он сумел осуществить давнюю мечту – можно ли его за это упрекнуть?
Поднявшись по трапу, судовладелец и капитан в одном лице сразу приуныл. На него уставилась белошерстная усатая морда с удлиненными резцами. В крохотных красных глазках светится неприкрытая враждебность.
– Хуймяк… – свирепо процедил Колобков, глядя на своего заклятого врага.
Рикардо угрожающе оттопырил верхнюю губу. С тех пор, как заклятье сумасшедшего волшебника увеличило сирийского хомячка до размеров белого медведя, Колобков возненавидел его пуще прежнего. Зато младшая дочь, напротив, стала еще сильнее обожать любимую зверушку.
– Кушай, маленький, кушай!.. – ласково приговаривала Оля, кормя гигантского хомяка с руки.
Колобкова аж передернуло. Крохотная одиннадцатилетняя девочка – и огромный белый зверь, деликатно берущий с хозяйской ладони буханку хлеба. У отца каждый раз екало сердце, когда он это видел.
За время плавания между Наранно и Чревалидо Колобков предпринял не одну попытку разлучить Олю с Рикардо. Хомяка‑великана запирал в трюме, проблемную дочь – в каюте. Однако ни к чему хорошему это не приводило. Оля визжала и брыкалась, требуя вернуть драгоценного хомячка. Рикардо рычал и буйствовал, не желая расставаться с обожаемой хозяйкой.
В конце концов Колобкову пришлось смириться. Однако он распорядился, чтобы рядом с хомяком постоянно дежурил Грюнлау или Валера. И если проклятая зверюга вдруг нападет на любимую доченьку – стрелять на поражение, не жалея патронов.
– Олька, может, купить ему клетку, пока швартовы не отдали? – слабым голосом предложил Колобков. – Я тут видел хорошие клетки… там, правда, динозавров держат, но хуймяка тоже удержат… надеюсь…
– Папа, ему не нужна клетка, ему нужен ящик с песком! – пожаловалась Оля, расчесывая шерсть питомца черепаховым гребнем. – Очень большой ящик!
– Зачем? – рассеянно спросил погруженный в свои мысли Колобков.
– Затем, что он какает, папа!
– Ах да, конечно… Хуймяк какает… это проблема… – пробормотал Колобков, поворачиваясь спиной. – Хуймяк… спасу нет от этих хуймяков…
Тут его взгляд уцепился за еще одного грызуна. Семидесяти сантиметров роста, стоящего на задних лапах, с блестящей черной шерстью и длинным пушистым хвостом. Одет в короткую юбочку‑кильт и кургузый кафтанчик, за спиной рюкзачок. На шее фиал с высушенным цветком.
Лайан Кграшан, путешественник из народа хумахов, обитающего на острове Малый Кхагхост. Этот пассажир подсел на яхту в Наранно. Причем подсел сам, не спросив ни у кого разрешения.
Разумный грызун вел себя на борту так, словно прожил на «Чайке» всю жизнь. Без малейшего стеснения заходил в любое помещение, обнюхивал и даже надкусывал все, что привлекало его внимание. То, что нравилось, норовил тут же прикарманить – выяснилось, что у хумахов очень вместительные защечные карманы.
Конечно, Лайана Кграшана за это не хвалили. Наоборот, постоянно шпыняли и скандалили. Ему то и дело попадало от Колобкова, от Зинаиды Михайловны, от Чертанова, от Фабьева, от Угрюмченко, от Светы и даже от Вадика с Гешкой. Хумах, похожий на пушистого Будду, каждый раз вежливо извинялся, возвращал похищенное и обещал, что больше так делать не будет.
Однако выполнять обещания даже не пытался.
– Так‑так‑так!.. – оживился Колобков. Кислая мина мгновенно превратилась в хищный оскал. – Это кто у нас тут такой, а?..
– Это я, капитан, – невозмутимо ответил Лайан. – Здравствуй.
– Здравствуй‑здравствуй, хрен мордастый, – ласково ответил Колобков. – Я про тебя и забыл совсем. Хуймяк‑заяц.
– Я не заяц, капитан. И не хомяк. Я хумах.
– Ты мне это уже раз десять говорил, – улыбнулся еще шире Колобков. – Глянь‑ка – мы в порту стоим.
– Я вижу, капитан.
– Видишь? Тогда почему ты еще здесь, рожа мохнатая?
– Потому мне нужно плыть в Малый Кхагхост, капитан. И я собираюсь плыть туда на твоей самодвижущейся лодке.
– Нет, не собираешься. Ты, грызун чертов, сходишь здесь. Я обещал, что высажу тебя в первом порту? Обещал. Мужик сказал – мужик сделал. Пшел вон отседова.
– Почему я должен сойти? – вежливо поинтересовался Лайан.
– Потому что хуймяков мне на борту и так много. Безбилетники – за борт. И скажи еще спасибо, что я тебя до порта довез, а не выкинул по дороге. Это потому что я добрый. Иногда даже слишком. Давай‑давай, шуруй отсюда!
– Капитан, ты хочешь сказать, что я для тебя бесполезный груз?
– Ну что ты, совсем нет. Ты вовсе не бесполезный груз.
– Спасибо, капитан.
– Ты гораздо хуже. Ты вредный груз. Кто у моей Зиночки косметичку спер? А кто у Петровича гаечный ключ стырил? А кто у Сереги мыша компьютерного прикарманил? Вот ты мне русскими словами скажи – на кой тебе все это барахло?
Лайан Кграшан неопределенно дернул усами. Он и сам толком не знал, зачем прячет за щеки совершенно ненужные ему предметы. Наверное, инстинкт, доставшийся от первобытных предков.
– Вот, кстати, пока не забыл, – вспомнил Колобков. – Пока ты еще не свалил, выворачивай карманы. Защечные. А то кто тебя знает – вдруг ты у меня паспорт стырил или еще чего. Ищи тебя потом…
В больших глазах хумаха ничего не отразилось. Он подвигал толстыми щеками и совершенно невозмутимо выплюнул на палубу несколько мелких предметов. Салфетку, носовой платок, авторучку, записную книжку, пачку зубочисток, колоду карт и крупную жемчужину. Удивительно, как все это поместилось у него во рту.
– Больше ничего? – поинтересовался Колобков, рассматривая челюсти Лайана с въедливостью дантиста. – Точно больше ничего не прячешь? Смотри у меня, хуймяк, я и влындить могу!
Больше ничего за щеками хумаха не оказалось. Колобков сердито что‑то пробурчал и поднял откатившуюся к ноге жемчужину. Нагибаться на одной ноге с непривычки оказалось ужасно трудно.
– Здоровенная ведь какая… – обтер перламутровый шарик рукавом Колобков. – Такая небось баксов на тыщу потянет… А ты, хуймяк бессовестный, ее взял и спер! Уголовное преступление, между прочим!
– Капитан, тебе что, так нравятся эти блестящие выделения моллюсков? – внимательно посмотрел на собеседника Лайан.
– А кому же они не нравятся? Скажешь, тебе они не нужны?
– Не нужны. Они несъедобны и непригодны ни для какой иной цели. Свод Тарэшатт учит нас, что нет проку в том, в чем нет проку.
– Тогда зачем ты ее спер?
– Затем же, зачем и все остальное. По привычке. Извини, капитан, я больше не буду.
– Конечно, не будешь. Потому что я тебя сейчас высажу. Вон, гляди, уже якорь подымаем! Шысь на берег, живо! А то Валерке скомандую силком тебя выкинуть!
– Подожди еще чуть‑чуть, капитан. Раз тебе так нравятся эти блестящие выделения моллюсков, я бы хотел рассказать тебе кое‑что интересное.
– Э?..
– Там, где я родился, на острове Малый Кхагхост, до хумахов жили люди. Такие же люди, как ты. Они жили там очень‑очень давно – их нет уже почти пятьсот миллентумов. Однако кое‑что от них осталось. Каменные столбы в степи, остатки строений… и большой древний храм на острове посреди озера. Очень большой и очень древний. Мы туда не ходим – нам неинтересны человеческие древности.
– Мне они тоже неинтересны. Не держи меня за идиота, хуймяк. Валерка‑а‑а‑а! Ком цу мир, битте!
Подошедший телохранитель неразборчиво хрюкнул и послушно поднял Лайана Кграшана под мышки. Хумахи весят немного – от семи до девяти килограммов. Могучий Валера при необходимости мог бы запулить безбилетного пассажира, как волейбольный мяч.
– Еще одно слово, капитан, – произнес болтающийся в воздухе Лайан. – Я не сказал тебе о том, что в том древнем храме осталось человеческое сокровище.
– Валерка, стоп! – резко поднял ладонь Колобков. – Погоди. Ты чего щас вякнул, хуймяк? Сокровище?..
– Да, сокровище. Древняя реликвия, которую тот ушедший народ почитал священной. Если ее никто не похитил, она и сейчас должна быть там.
– И что это за реликвия?
– Очень крупное выделение очень крупного моллюска.
– Жемчужина?..
– Да.
– И насколько крупная?..
– Сам я ее никогда не видел. Но согласно тому, что мне известно, она размером с голову взрослого хумаха.
У Колобкова мгновенно началось слюноотделение. Он пристально посмотрел на гигантского грызуна, удерживаемого Валерой на весу. Голова у хумаха поменьше человеческой, но совсем чуть‑чуть. Если молва преувеличила размеры даже вдвое, жемчужина все равно должна быть не меньше десяти сантиметров в диаметре.
А это означает просто фантастическую стоимость.
– Я покажу тебе путь к тому храму, если отвезешь меня в Малый Кхагхост, капитан, – невозмутимо предложил Лайан.
– Валерыч, отпусти хуймяка, – сипло приказал Колобков. – Он только что купил билет.

Глава 2

«Чайка» вышла из гавани Чревалидо в два часа дня. Во всяком случае, именно столько показывают сейчас часы Колобкова. Они по‑прежнему идут по московскому времени. Вот на часах Грюнлау – десять часов утра. А корабельный хронометр, настроенный на Гринвичский часовой пояс, сообщает, что сейчас одиннадцать.
Однако в этом мире все они ошибаются. На Эйкре нет часовых поясов. Время везде одно и то же.
К тому же сутки вдвое дольше, чем на Земле.
Отплытие прошло без осложнений. «Чайка» простояла у причала считанные часы, и не успела заинтересовать больших людей. Ею не интересовался Наместник Города, не интересовались и Наложницы Владельца. Возможно, уже сегодня в Чревалидо станет известно о том, что натворил в Наранно удивительный корабль без весел и парусов… но будет уже поздно. Гребные галеры Юберии не угонятся за крейсерской яхтой на дизельных двигателях.
Стуча деревяшкой, Колобков вошел в капитанские апартаменты и окинул присутствующих отеческим взором. Два совершенно одинаковых пятнадцатилетних подростка и два старика неопределенного возраста.
Любимые сыновья даже не заметили появления бати. Они увлеченно дрались за место у компьютера. Гешка сидел на стуле, крепко уцепившись за сиденье, Вадик скрипел зубами, пытаясь его стянуть.
– Моя очередь играть! – возмущенно выкрикнул Гешка, пытаясь отпихнуть брата.
– Ну пусти, я только на пять минут! – в очередной раз дернул Вадик.
– Хрен тебе, дятел! Если тебя пустить, ты жопой к стулу прирастешь!
– А ты будто не прирастешь, козлодой?!
– Ша, братва лихая! – гаркнул Колобков, стуча тростью о стену. – Чего не поделили? Кому тут влындить? Папа сегодня добрый, папа всем раздает подарки! У папы теперь есть удобная палка!
Близнецы резко замолкли и прекратили драться. Бросая неприязненные взгляды на отца, они неохотно отошли от компьютера и вытянули руки по швам.
– Диктатор вернулся… – чуть слышно пробормотал Вадик.
– Ага… – тихо согласился брат. – Ща всем влетит…
К их счастью, Колобков отвлекся на Каспара и Бальтазара. Толстый, длинноволосый и бородатый старик в колпаке весело отплясывает посреди комнаты. Другой старик – лысый, длинноусый, с китайскими чертами лица – невпопад распевает на неизвестном языке.
При виде тысячелетних волшебников, поющих и пляшущих под караоке, Колобков почувствовал, что чего‑то не понимает в этой жизни. Он несколько секунд стоял неподвижно, с интересом разглядывая своих необычных пассажиров. Перевел взгляд на экран и задумался, когда эти старые пни успели выучиться читать по‑русски.
Потом до Колобкова дошло, что на текст песни Каспар с Бальтазаром даже не глядят. Если они и могут его прочесть, то не пытаются. Просто поют под музыку что‑то свое.
– Алё, деды!.. – наконец заговорил Колобков. – Вы чего тут творите?
– А?.. – посмотрел на него мутным взглядом Каспар. – А ты кто такой? Ты его знаешь?..
– Я его не знаю, – подозрительно покосился на Каспара Бальтазар. – И тебя я не знаю. Ты кто?
– Полагаю, у нас сейчас есть более важный вопрос. Кто ты сам такой?
– Что‑о‑о?! – возмутился Бальтазар. – Ты что, старый дурак, не помнишь мое имя?!
– Не помню. Так как тебя зовут?
– Я тоже не помню… – признался Бальтазар. – А ты помнишь?..
– Я?.. Я хочу выпить чаю! Почему бы нам не вскипятить чайку?
– Эта мысль заслуживает внимания, безусловно. У кого сахар?
– Последний раз, когда я его видел, он был у меня в руке… где он?..
– Да, куда ты его дел? – тщательно осмотрел ладони Каспара Бальтазар.
– Так, деды, хватит дурковать, – вмешался Колобков. – Завели мне тут патефон. Где ваш третий?
– Третий? Какой еще третий?
– Ну этот, негр который. Мельхиор его зовут, кажись.
– Кто это такой?
– Камрад ваш, старые дураки! Вы все время втроем тусуетесь!
– Первый раз слышу, – помотал головой Бальтазар.
– Да, тяжело мне с вами… – вздохнул Колобков.
Каспар, Бальтазар и Мельхиор, волей судьбы попавшие на «Чайку», не перестают обеспечивать землян головной болью. Эти три древних старика – неприятность покрупнее гигантского хомяка‑людоеда. Они волшебники – невероятно мудрые и могучие волшебники. Но с одним малюсеньким недостатком.
Все трое – совершенно чокнутые.
Троица успела прожить на белом свете по две с половиной тысячи лет на брата. И к настоящему времени погрузилась в самые глубины старческого слабоумия. Маразм давно превратил их мозги в кашу. Из‑за жесточайшего склероза они то и дело забывают даже собственные имена.
Ну и другие недуги для ровного счета: нарколепсия и энурез у Каспара, артрит и паранойя у Бальтазара, радикулит и регулярное впадение в детство у Мельхиора.
Само по себе это было бы ерундой. Ухаживать за тремя стариками‑маразматиками – удовольствие сомнительное, но еще не конец света. Гораздо хуже, если старики‑маразматики по‑прежнему умеют колдовать. Трое волхвов до сих пор сохранили колоссальную магическую мощь… но совершенно забыли, как ее правильно применять.
И вот это – действительно очень серьезная проблема. За время своего пребывания на борту мудрецы натворили немало дел. Это они перетащили на Эйкр яхту «Чайка» с экипажем. Это они превратили судового механика Угрюмченко в крупного беркута, а телохранителя Гену в каменную статую. Это они сделали из безобидного сирийского хомячка ужасное чудовище. Это они снабдили Гюнтера Грюнлау оружием, обмундированием и раздвоением личности.
И это только самые крупные из доставленных неприятностей.
Конечно, могло бы быть и еще хуже. Во время битвы с юберийскими шотелидами и палицаями три мудреца продемонстрировали, что способны навредить так, что мало не покажется. Чокнутые старикашки не смогли бы причинить больше ущерба даже с гранатометами.
Именно поэтому Колобков даже не помышлял о том, чтобы ссадить их на берег, как пытался сделать с назойливым хумахом. Страшно представить, что эти маразматики могут сотворить с «Чайкой», если их разозлить.
К тому же Каспар, Бальтазар и Мельхиор – потенциальные источники немыслимого богатства. «Чайка» ведь не просто тыркается по островам архипелага Кромаку. «Чайка» разыскивает широко известного в этих краях пирата – некоего Тур Ганикта.
Именно этот загадочный тип похитил у трех безумных мудрецов их собственный дом. Их башню. Неизвестно, как он умудрился такое проделать, но Колобков твердо настроился вернуть похищенное законным владельцам. И на то у него есть две веские причины.
Во‑первых, в этой башне находится путь, ведущий обратно на Землю. Во‑вторых, подвал башни буквально набит драгоценными камнями.
То и другое очень даже стоит разыскивать.
– И все‑таки – где ваш третий? – задумчиво спросил сам у себя Колобков. Сам у себя – поскольку ждать от мудрецов осмысленного ответа не приходится.
Словно отвечая на его вопрос, из комнаты девочек выбежал третий мудрец – Мельхиор. Седовласый африканец с вытатуированным на груди орлом. Одежды почти нет – только набедренная повязка, да еще толстенный фолиант под мышкой. Орто Матезис Сцентия, великая книга мудрости. Мельхиор постоянно ее где‑то забывает, теряет, пару раз даже ронял за борт – но очень скоро она вновь оказывалась при нем.
Сейчас Орто Матезис Сцентия вообще держится непонятно как. Мельхиор размахивает обеими руками над головой, но пухлый том все равно висит под мышкой, словно прикленный. Впрочем, при нужде хозяин может засунуть его и за ухо – огромная книга при этом уменьшается до размеров почтовой марки.
– Медвежата! – жалобно возопил Мельхиор, показывая что‑то товарищам. – Медвежата с пробитыми черепами.
– Медвежата?.. С пробитыми черепами?.. – вяло переспросил Бальтазар.
– Какое зверство! – заахал Каспар. – Какой варвар такое учинил?!
– Не знаю, я их такими уже нашел! – скуксился Мельхиор. – Кто‑то проломил черепа бедным медвежатам! Смотрите, смотрите, какие дыры у них в головах!
– Кто же это мог быть? – потряс бородой Каспар.
– Что вы на меня так смотрите?! – возмутился Бальтазар. – Это не я!
– Кроме тебя некому!
Колобков приоткрыл было рот, намереваясь вмешаться. Но тут в комнату вбежала Оля. Девочка подскочила к Мельхиору и завопила на него:
– Глупый дед, отдай мои тапочки!
Мудрецы недоуменно уставились на нее. Воспользовавшись их растерянностью, Оля выхватила у Мельхиора пушистые тапки в виде медвежат и тут же натянула их на ноги.
– Медвежата… – заморгал Мельхиор. – Бедненькие медвежата…
– Это тапочки! – крикнула ему в лицо Оля. – Дедушка Мельхиор, я вам уже сто раз говорила – это мои тапочки! Прекратите их воровать, а то я на вас Рикардо науськаю!
Покончив с этим, Оля перевела взгляд на Каспара. Пару секунд разглядывала его, а потом подозрительно спросила:
– Дедушка Каспар, а зачем вы сняли халат?
– Мне стало жарко.
– А зачем напялили мамино платье?
– Мне стало холодно.
Оля поджала губы и обменялась взглядами с отцом. Колобков хмыкнул, разглядывая седобородого старца в женином платье. Ситцевом, в мелкий цветочек. На тучной фигуре Каспара оно буквально трещит по швам, но все же не рвется.
– Девочка, а ты с нами поиграешь? – наклонился к Оле Мельхиор, уже забывший про спасение несчастных медвежат. – Давай вместе петь песенку! А‑ля‑ля!.. А‑ля‑ля!..
– Дедушка Мельхиор, вы прямо вылитый Спанч Боб, – строго посмотрела на него Оля. – А вы, дедушка Каспар, похожи на Патрика. А вы, дедушка Бальтазар, прямо вылитый Сквидворд.
– Кто все эти люди? – насторожился Бальтазар. – Я их не знаю!
– Это не люди. Это губка, морская звезда и осьминог. И вы трое точь‑в‑точь на них похожи.
– Я чувствую заговор, – сплел тонкие пальцы Бальтазар. – Это заговор. Вы все против меня. Вы все мои враги. Все. Вот этот стул наверняка что‑то затевает! Я уничтожу его, пока он не уничтожил меня!
– А?.. – подал голос Каспар. – Что происходит?! Что тут происходит?! Я требую немедленно объяснить мне, что тут… хррр‑пс‑пс‑пс…
– Заснул, – прокомментировал Мельхиор, тыкая Каспара в щеку. – Ты спишь, что ли? А?.. А?.. Спишь?.. Спишь, да?..
Колобков только крякнул. Старые пердуны в своем обычном репертуаре.
– Кто здесь?! – встрепенулся Каспар, очумело таращась вокруг.
– Проснулся, – догадался Мельхиор.
Бальтазар смерил этих двоих подозрительным взглядом и принялся копаться в карманах. В течение следующих секунд он вытряхнул на пол бамбуковую флейту в виде дракончика, десяток старинных серебряных монет, спелый персик, тяжелый медный ключ, длинный шелковый шнур, баночку лака для ногтей и нефритовую статуэтку китайца, ужасно похожего на него самого.
Колобков рассеянно следил за этим, гадая, сколько же всего карманов у этого чокнутого старикашки. Такое впечатление, что не меньше сотни.
И лежит в них чертова уйма всякой всячины.
– Где же оно… – бормотал Бальтазар. – Где же оно, ну где же оно…
– Что ты ищешь? – тронул его за плечо Мельхиор.
– А‑а‑а!!! Не трогай меня! – отшатнулся Бальтазар.
– Почему?
– Не знаю, но не трогай! Где же оно… А… А… Нет, я не сойду с ума, я не сойду с ума!
– Конечно, ты не сойдешь с ума, не волнуйся, – ласково улыбнулся в бороду Каспар.
– Спасибо за поддержку, доброе говорящее кресло, – признательно посмотрел на него Бальтазар. – Ты единственная мебель здесь, которой я еще могу доверять. Все остальные состоят в заговоре, я это знаю!
– В заговоре? В каком еще заговоре?
– В глобальном заговоре МОАЗ.
– А что такое МОАЗ?
– Международная Организация Абсолютного Зла.
– Откуда ты о ней знаешь?
– От ягодицы.
– Какой еще ягодицы?
– От моей правой ягодицы. Это она мне рассказала.
– Ты разговариваешь со своей ягодицей?
– Конечно. Запомни, если хочешь выжить в этом мире, то внимательно слушай, что тебе говорит правая ягодица. Правая ягодица – это Ягодица Судьбы, она никогда не ошибается. Если Ягодица Судьбы прикажет тебе убить человека – убей его без колебаний, ибо он наверняка состоит в МОАЗ. Всегда и во всем слушай свою правую ягодицу. А левую не слушай, она все врет!
– Так, деды, а ну‑ка живенько успокоились! – постучал тростью по стене Колобков. – Братва лихая, давайте, давайте, отведите дедушек наверх, на палубу. Они тут совсем закисли без свежего воздуха. Симптомы даже хуже обычных.
Гешка и Вадик неохотно поплелись исполнять отцовский приказ. К счастью, выгуливать мудрецов они уже давно наловчились – дело на поверку оказалось нехитрым.
Большую часть времени Каспар, Бальтазар и Мельхиор не обращают внимания на происходящее вокруг, полностью поглощенные общением внутри своего круга. В этом состоянии они позволяют вести себя куда угодно, не высказывая возражений. Мельхиора вообще однажды поставили у стенки вверх ногами – он заметил это только через полтора часа.
– Не ешьте мой бутерброд!.. – донесся из коридора вопль Бальтазара.
Рука Колобкова замерла в воздухе. Он как раз взял с тарелочки на столе аппетитно пахнущий сандвич с ростбифом и салатом. При других обстоятельствах Колобков непременно бы его съел. Но тянуть в рот то, что приготовил Бальтазар… нет, это будет крайне неблагоразумным.
Проще уж пустить себе пулю в лоб – от нее хотя бы знаешь, чего ждать.
Конечно, Бальтазар мог и не делать этот бутерброд сам. Возможно, тут потрудилась его, Колобкова, дражайшая половина. Или дочь. Или Гюнтер. Или еще кто‑нибудь. Но если существует вероятность, что тут приложил руку чокнутый волшебник, безобидный бутербродик становится потенциальной бомбой неизвестного действия.
Справедливости ради надо заметить, что не все зелья Бальтазара вредны для здоровья. Взять хоть эликсир, выпитый Чертановым. Благодаря этому адскому вареву Сергей обрел способность говорить с любым разумным существом на его языке. И стал, возможно, лучшим переводчиком в мире.
Но исключения только подтверждают правило. Тем более, что Чертанову ужасно повезло. Бальтазар сам потом признался, что всех предыдущих испытуемых чудесный эликсир свел с ума или вообще убил.
За исключением одного, который превратился в пустельгу.
– Геныч, где ты там?.. – позвал Колобков, заходя в спальню.
Его встретил безжизненный взгляд каменной статуи. Гена – еще один телохранитель, бывший напарник Валеры. В Наранно он получил тяжелое ранение, а вслед за этим – медицинскую помощь от Каспара. Волшебство спятившего чародея мгновенно залечило раны.
Увы, побочным эффектом оказалось превращение пациента в камень.
– Эх, Геныч, что же ты так… – грустно вздохнул Колобков, обходя вокруг статуи.
Окаменевшего телохранителя положили в самом безопасном месте на яхте – в спальне капитана. Все надеялись, что эффект временный и Гена когда‑нибудь вернется к жизни. Будет не очень красиво, если до этого момента у него отломится рука или еще что‑нибудь.
Колобков мрачно вздохнул, опираясь на трость. Прошло уже несколько дней, а Гена по‑прежнему каменный. И никаких признаков улучшения. Наверное, все‑таки стоит попросить мудрецов поколдовать над ним. Конечно, результат будет совершенно непредсказуемым, но вряд ли даже им удастся сделать хуже, чем сейчас.
– Ладно, Геныч, бывай, – легонько постучал тростью по руке статуи Колобков.
Послышался тихий хруст. От места, где дерево соприкоснулось с камнем, побежала тонкая извилистая трещина.

– Ой‑ей… – сглотнул Колобков. – Геныч, блин, извини дурака, нечаянно!
Трещина продолжала шириться. От каменной руки отвалился кусочек. Колобков в ужасе завертел головой, ища цемент, клей, скотч… что угодно, – Ладно лишь бы это остановить!
Неужели он сам, собственными руками окончательно добил героического телохранителя?!
– Геныч, прости! – возопил Колобков. – Кто ж знал, что ты такой непрочный?!
В статуе что‑то громко треснуло. На пол посыпались осколки. Колобков на секунду зажмурился – показалось, что рука таки развалилась на кусочки.
Но когда он открыл глаза, то понял, что осыпалась только каменная скорлупа. Совсем тонкая, почти как яичная. А рука у статуи по‑прежнему на месте… загорелая рука с медленно шевелящимися пальцами.
Из‑под слоя камня послышался слабый стон.
– Геныч, блин!.. – расширились глаза Колобкова.
Он перехватил трость поудобнее и принялся колотить по статуе что есть мочи. Уже через несколько секунд она вся покрылась трещинами… потом на полу выросла гора каменной скорлупы… а потом Гена закашлялся и открыл рот, часто глотая воздух.
– У… О… – выдохнул телохранитель, дико озираясь вокруг себя. – Ы… О…
– Геныч, твою мать!.. – счастливо осклабился Колобков, хлопая его по спине. – Живой!.. Живой, курилка!..
– Шеф… – ошалело посмотрел на него Гена. – Ы!.. У!..
– Да не мели ты так языком, Геныч. Тебе после болезни вредно много разговаривать. Пошли лучше до бара, я тебе сто грамм налью. Такое дело нельзя не отметить!
Телохранитель признательно посмотрел на шефа, отряхнул с себя каменную крошку и с хрустом потянулся. Тело вроде бы в порядке. Нигде ничего не болит, все суставы гнутся нормально, голова работает четко.
Пора возвращаться к работе. Вот только принять вначале рюмочку – обмыть возвращение к нормальному состоянию…
– Ах да, – замер на пороге Колобков. – У нас же бар пустой.

Глава 3

– Пас.
– Пас.
– Пас.
– Распасы, значит… – пропел Колобков, вскрывая первую карту из прикупа. – Распасы – в прикупе чудесы… Посмотрим, кого мы сегодня нахлобучим, посмотрим, кто у нас сядет…
Грюнлау, Чертанов и Стефания смерили открытую семерку пик напряженными взглядами и уткнулись в сданные карты. Педантичный немец задумался особенно сильно – ему ходить первым.
На руках девятка и дама. Если пойти с девятки, то эта взятка скорее всего уйдет другому, но зато дама почти наверняка «принесет в подоле». Если же пойти с дамы, то есть шанс, что у переводчика или «фрау Тойфель» окажется голый король или туз. А то и оба сразу.
Решение нужно как следует взвесить – ошибаться нельзя, у него и без того самая большая гора.
– Пиковый фрау, – наконец бросил карту Грюнлау.
Чертанов секунду помедлил, обкусывая ноготь на указательном пальце, а потом положил на стол валета.
Стефания без раздумий пошла с десятки.
Грюнлау придвинул к себе первую взятку, и Колобков открыл вторую карту прикупа.
Король пик.
– Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, – развел руками Колобков, глядя на приунывшего немца. – Давай‑давай, Гюнтер, не тормози.
Грюнлау поджал губы, ходя с девятки. Чертанов выложил туза, Стефания – восьмерку.
Изучая карты, Грюнлау с сожалением подумал, что решение все‑таки оказалось ошибочным. Если бы он сначала пошел с девятки, то первая взятка досталась бы Чертанову, а вторая – Колобкову. А так колобковский король сумел вывернуться за его, Грюнлау, счет.
Мелочь, конечно, но неприятно.
– Жарища, – обтер лысину платком Колобков. – Уф, ну и жарища…
– Да, климат в эти места есть совсем жаркий, – согласился Грюнлау, сбрасывая бубнового туза. – Особенно по сравнению с твой, Петер, фатерлянд.
– Да, у нас в России, конечно, холоднее… – согласился Колобков. – Чай, не Индия!
– Гораздо холоднее, Петер. От вас даже Наполеон сбежал, напуганный страшным генерал Мороз.
– Чего‑чего? – прищурился Колобков. – Ты это о чем сейчас, Гюнтер?
– О исторический событий, Петер. Наполеоновский кампаний тысяча восемьсот двенадцатый год. Из‑за суровый русский зима Наполеон потерял большая часть армии и был вынужден отступить.
– Ох… – аж скривился Колобков. – Гюнтер, ну вот от тебя я такого не ожидал. Ты вот вроде мужик неглупый, но сейчас ба‑альшую хрень смолотил. У тебя что по истории в школе было?
– Э… А что, я где‑то есть ошибаться? – смутился Грюнлау.
– Да еще как. Следи за руками, Гюнтер, я тебе щас все популярно объясню.
Колобков растопырил пальцы на «чисто пацанский» манер, важно откашлялся и произнес:
– Ну во‑о‑о‑от!.. Излагаю все доступно. Значит, двадцать четвертого июня Бонапартишка приперся туда, где ему никто не обрадовался. Приперся с шестисоттысячной армией! Во‑о‑о‑о‑от!.. Было, значит, у Наполеона шестьсот тысяч. Следишь за мыслей, Петер?
Грюнлау молча кивнул.
– Было шестьсот тысяч, – для верности повторил Колобков, крутя в воздухе толстым пальцем. – Однако всего за месяц стало на сто пятьдесят тысяч меньше. Болезни, дезертирство, стычки с нашими… армия французишек ну буквально таяла! Как льдышка в жаркий день. И дело, кстати, как раз в июле было, в жару. Не такую жару, конечно, как сейчас вот – тут вообще страна Папуасия – но было все‑таки жарко. Наполеон шел вперед и вперед, а Кутузов от него уходил и весело хихикал. У него‑то армия с каждым днем росла, а у Наполеона – таяла. При Бородино армии были уже практически одинаковыми!
– Петер, а кстати, при Бородино кто победил? – поинтересовался Грюнлау. – Ваши или французы? Я что‑то не есть полностью уверен…
– Гюнтер, ну что ты как маленький… – поморщился Колобков. – Кто победил, кто победил… Ничья там была. Наши отступили, и Наполеон тоже отступил. Ни наши, ни ихние верха не взяли. Но потери у Наполеона были вдвое больше, так что по очкам мы победили. А потом под Малоярославцем мы ему еще и добавили. После Малоярославца он и двинул обратно домой. Да двинул старым путем, которым и шел – по Старой Смоленской. А дорога‑то там уже плохая стала!
– Осенними дождями размыло? – понимающе кивнул Грюнлау.
– Да какими дождями, Гюнтер! Хотя дороги у нас, конечно, всегда хреновые были, ну так у нас климат такой… И расстояния огромные. Сам попробуй в таких условиях хорошие дороги поддерживать. Когда Наполеон отступал, был еще только октябрь. Прохладно уже, конечно, но еще не настолько, чтоб насмерть замерзнуть. Зато вот жрать французишкам было как раз нечего! Свои запасы все подъели, на Старой Смоленской, что было, тоже сожрали – еще пока в Москву шли. Вот и подыхали от голода. Да еще и наши Наполеона провожали пенделями, гнали, как стадо баранов. Но морозы тут совсем ни при чем. Морозы грянули, когда Наполеон уже подходил к границе. Войск у него к тому времени осталась уже крохотная горстка. И от холода умерло ну совсем мало французов. В пределах статистической погрешности. Так что ты, Гюнтер, учти – «генерал Мороз» Кутузову если в чем и помог, так разве что в финальной экзекуции. Добивать умирающего. И то совсем чуть‑чуть, уже под конец. Зато в Европах ваших модно стало все на него валить, Наполеона своего оправдывать – мол, померзли, померзли, бедолажки… Как будто у нас Антарктида какая, право слово…
– Петр Иваныч, а вы, оказывается, хорошо отечественную историю знаете! – удивился Чертанов.
– Ну дык! Я ее, Серега, отлично знаю! В жизни всегда пригодится!
– Для чего, например?
– Ну мало ли… Беседу умную поддержать, кроссворд разгадать… Вот на днях я кроссворд разгадывал, там вопрос был – «Опера Сергея Рахманинова», восемь букв…
– И что за опера?
– А я‑то откуда знаю? – повертел пальцем у виска Колобков. – Я в этом ни в зуб ногой. Баха от Бетховена с трех метров не отличу. Слышал, что кто‑то из них глухим был, а кто именно… да черт его знает.
– Бетховен, – процедила сквозь зубы Стефания.
– Ну вот видишь, – ухмыльнулся Колобков. – Я же говорил, что она знает.
– Хватит! Довольно! – сорвалась на визг чертовка. – Что это за расовая дискриминация?! Мне эти твои шуточки уже знаешь где сидят?!
Над карточным столом повисло тягостное молчание. Чертанов напряженно уставился в карты, изо всех сил стараясь не встречаться со Стефанией взглядом. Он уже усвоил, что эту рогато‑хвостатую девушку ужасно задевают поговорки и присловицы с упоминанием чертей.
Да и кому понравится, если тебя используют в качестве ругательства?
– Ладно тебе, Фанька, не бычься по пустякам, – весело хохотнул Колобков. – Будь проще, и люди к тебе потянутся. Возвращаясь к нашим баранам – ты вот сама‑то с этим Наполеоном не встречалась?
– Я не настолько старая, тупица! – выпалила все еще кипящая от гнева чертовка.
– Да не, я имел в виду с уже мертвым. Ну, в аду вашем.
– А с чего ты взял, что он в Аду?
– А что, в раю, что ли?! – возмутился Колобков. – Это за какие заслуги?! Что он сделал‑то хорошего?! Всех и заслуг – пирожное в его честь назвали! Вкусное, правда…
– Согласно правилам, нам категорически запрещено давать справки по поводу местонахождения ваших мертвецов, – терпеливо объяснила Стефания. – Даже намеками или умолчанием. Полная конфиденциальность.
– По‑моему, ты это правило уже нарушала, – осторожно заметил Чертанов. – Я точно помню, ты про кого‑то что‑то такое уже говорила… только я не помню, когда и про кого.
– Не помню. Но может и было. Мы, черти, правил не особо‑то придерживаемся. Да нам вообще начхать на все правила!
– Ну так ты тогда еще раз нарушь! – весело предложил Колобков.
– Перебьешься. Мы их нарушаем, когда нам самим того хочется. А не когда об этом просит какой‑нибудь толстый дурак.
– Слова тоже могут ранить, вообще‑то, – обиженно втянул живот Колобков. – Ходи давай. Что играешь?
– Хм‑м‑м… – задумалась Стефания, глядя в карты. – Семь бубен.
– Пас, – равнодушно сказал Чертанов.
– Вист! – радостно осклабился Колобков. – Висточек… Бубночки, значит… Кто играет семь бубён, тот бывает нае…
– Петя! – укоризненно покачала головой лежащая в шезлонге Зинаида Михайловна.
– А чего я? – хмыкнул ее дражайший супруг, с удовольствием разглядывая карты. – Ходи, Фанька! Ща мы тя посодим, ща мы тя посодим…
Зинаида Михайловна с шумом захлопнула книгу, вылезая из шезлонга. По судовому хронометру приближается время обеда. А сегодня ее очередь готовить.
Мадам Колобкова с печалью вспомнила о маме, оставленной на папуасском острове. С тех пор, как та покинула яхту, Петенька заметно повеселел. Они с мамой всегда были на ножах. Какая‑то врожденная неприязнь – как у кошек с собаками. Сколько уж Зинаида Михайловна ни пыталась примирить мать и мужа – все без толку.
Но было в дражайшей Матильде Афанасьевне кое‑что, ценимое даже ненавистным и ненавидящим зятем. Ее незаурядные кулинарные способности. Колобков частенько ворчал, что не сегодня завтра ожидает найти в своей тарелке крысиный яд, но на аппетите эти страхи не сказывались. Потрясающая тещина стряпня кое‑как примиряла с существованием ее самой.
Однако теперь Матильда Афанасьевна – жена вождя племени Магука. Королева папуасского острова. И камбуз в ее отсутствие выглядит каким‑то осиротевшим. Должность кока по‑прежнему вакантна, и занимать ее никто не рвется.
Некоторое время на камбузе царил хаос. Потом его упорядочили. На общем собрании было решено, что готовить будут все по очереди в меру способностей. Чертанов составил график дежурств, распечатал его и повесил на двери.
Конечно, некоторых от дежурства по камбузу освободили. Угрюмченко – по отсутствию рук. Олю Колобкову – по малолетству. Близнецов Вадика и Гешку Колобковых – эти не в состоянии даже залить молоком кукурузные хлопья.
Ну и мудрецов, конечно, исключили тоже. Единогласно и без раздумий.
Составляя график, ориентировались в том числе и на кулинарные способности. Тот же Колобков‑старший, например, умеет только жарить яичницу, да делать бутерброды. Зато его супруга стряпает очень даже недурственно, хотя и ненавидит это занятие всеми фибрами. Поэтому Зинаиде Михайловне и досталось больше всего дежурств.
Она бурно протестовала против такого решения, но это не было принято во внимание.
– Зиночка, твой мусик хочет кушкать! – состроил умильное лицо Колобков, глядя на супругу.
– Да‑да, разумеется, – обреченно вздохнула та. – Кстати, Петя, у вас тут интересный разговор зашел на историческую тему… ты в курсе, что школьные учебники во многом ошибаются насчет Наполеона и его деятельности?
– Правда, что ли? – опешил Колобков. – С чего вдруг?
– А вот, почитай, – с готовностью протянула книгу Зинаида Михайловна. – Здесь на этот счет очень много интересного.
– Это что еще за макулатура? – повертел томик муж. – Фоменко… кто такой?
– Очень умный человек. Настоящий академик. Подошел к изучению истории с совершенно новаторской точки зрения. Применил новейшие математические методы. Оказывается, мы совершенно не знаем своей истории, Петя! Представляешь?
– И про что там?
– Это лучше самому прочитать. Не пожалеешь, Петя. Методы академика Фоменко просто удивительны! Я и сама попробовала их применить… ну так, немножко… но представляешь, все получилось!
– Что получилось?
– Применив систему академика Фоменко, я выяснила, что в твоей биографии были допущены серьезнейшие ошибки, Петя, – оживленно заговорила Зинаида Михайловна. – В свидетельстве о рождении, а затем и в паспорте тебе приписали целых двадцать лишних лет! На самом деле тебе не сорок шесть, а всего двадцать шесть!
– А, ну да, конечно… – промычал Колобков, уже не слушая. – Как скажешь, Зинулик…
– Но мама, это же бред какой‑то, – вмешалась стоящая у борта Света. – Папе не может быть двадцать шесть лет. Тогда получается, что он женился на тебе шестилетним. А я, получается, родилась, когда папе было всего девять.
– Светочка, ты что же, подвергаешь сомнению метод академика Фоменко? – строго посмотрела на нее мать. – Вот, возьми лучше и прочитай. Здесь все это объяснено в популярной форме.
Света растерянно посмотрела на отца, ища поддержки. Однако тот лишь поморщился и коротко помотал головой – лучше не спорить.
При всех неоспоримых достоинствах у Зинаиды Михайловны есть и недостатки. Один из них – слепое доверие печатному слову. Мать семейства Колобковых чуть ли не ежедневно хватается за очередную популярную новинку, ни на миг не сомневаясь в незамутненной истинности читаемого. Ее увлекает все: НЛО, народные целители, Бермудский треугольник, лох‑несское чудовище, йога, фэн‑шуй, битвы экстрасенсов, альтернативные хронологии и любые другие сенсации.
Все это поглощается, переваривается и очень быстро забывается, сменяясь чем‑нибудь свеженьким.
Стефания откинулась на спинке стула. Она взяла свои шесть пик и наконец‑то закрыла пулю. Последней.
Партия окончена. Чертанов придвинул лист бумаги и занялся расчетами.
– Петр Иваныч и Стефания в выигрыше, – объявил он через полминуты. – А мы с вами, герр Грюнлау, им должны.
– Сколько я есть должен? – немедленно достал портмоне педантичный немец. – Я немедленно расплатиться.
– Да сиди ты, Гюнтер, что ты суетишься вечно… – лениво отмахнулся Колобков. – По копеечке за вист играли, что ты там проиграл‑то, ерунда… Что он проиграл, Серега?..
– Двести пятьдесят три виста, Петр Иваныч. Двадцать пять рублей тридцать копеек.
– И играли мы не по одной, а по десять копеек за вист, – напомнила Стефания. – Давайте сюда мою долю.
– Фанька, тебе‑то деньги зачем? Что ты с ними делать будешь? Души скупать? Чичиков женского полу, хы‑хы!..
– Не твое дело, что я с ними буду делать, – зло процедила чертовка. – Просто отдайте то, что мне причитается.
– Да на, держи, держи… Чего ты всегда так нервничаешь, когда играешь?
– Я не нервничаю. Кто сказал, что я нервничаю?
– Да видно же. На вид спокойная, а все равно каждый раз напрягаешься так…
Стефания тяжело вздохнула, сверля Колобкова недобрым взглядом. Потом вздохнула еще раз. А потом неохотно произнесла:
– Помните, я рассказывала, за что мне сожгли крылья?
– Не помним, – помотал головой Чертанов. – Потому что ты не рассказывала.
– Ага, – кивнул Колобков. – Ты только сказала, что чего‑то нарушила.
– Это все из‑за карт… – мрачно произнесла чертовка, с ненавистью глядя на колоду. – Все из‑за карт…
– Ну‑ка, ну‑ка… – с интересом подался вперед Колобков.
– Когда я была на Земле в последний раз… – устало прикрыла глаза Стефания. – Когда я была… да…
– Ну это мы уже поняли. Дальше?..
– Я там немного задержалась. Решила воспользоваться возможностью. В Монте‑Карло.
– Ух ты…
– Да, это было весело… Конечно, я знала, что получу выговор за задержку, но оно того стоило…
– А получила ты не только выговор…
– Не из‑за этого. Совсем не из‑за этого. Самовольные задержки, отлучки – это пустяки, это мелкие провинности. Просто уже в самом конце… когда я уже собиралась возвращаться… в общем, как раз в то время на Земле скончался мой личный подопечный…
– Кто?
– Один праведник. К некоторым из вас, смертных, за особые заслуги приставляют ангела‑хранителя. Работенка непыльная – так, халтурка, в добавку к основной нагрузке. Просто быть на связи, присматривать немножко… А в конце жизни – не забыть явиться и лично доставить душу по назначению. И вот этого моего подопечного как раз тогда угораздило умереть, чтоб ему пусто было…
Воцарилось молчание. Стефания сверлила мрачным взглядом собственный ноготь, Колобков, Чертанов и Грюнлау деликатно молчали.
– Я все сделала, как положено. Забрала его, и уже возвращалась домой, – наконец снова открыла рот чертовка. – Уже возвращалась, но решила в последний момент заскочить в бар. И там кое с кем встретилась. С демоном. Дьяволица пятого ранга, сборщица душ. Она как раз закончила смену и тоже сидела в баре.
Стефания опять надолго замолчала, неподвижно глядя в одну точку. Ее не понукали – всем хотелось узнать, чем кончилось дело. Стефания не так уж часто позволяет себе вот так разговориться.
– Мы выпили вместе, – призналась чертовка. – Немного пообщались. Обменялись последними сплетнями. Я пожаловалась ей на этих проклятых старикашек, она рассказала ужасно смешной анекдот… про Асмодея… А потом… потом… потом она предложила перекинуться в картишки. И мы сели за игру. Сначала я выигрывала, и раззадорилась. Понемногу мы начали повышать ставки, а я только радовалась. И сама не заметила, как удача от меня отвернулась. Я проиграла все. Все. У меня не осталось ничего вообще. И тогда… тогда я поставила на кон душу. Праведную человеческую душу, которую должна была доставить в Рай. И ее я тоже проиграла.
– Да разве ты была иметь право на нее играть?! – не выдержал Грюнлау.
– В том‑то и дело, что нет! – выкрикнула в ответ Стефания. – Это было должностное преступление! Из самых худших! На следующее утро, сообразив, что натворила, я разыскала ту дьяволицу и стала умолять вернуть проигрыш! Но она… она только расхохоталась мне в лицо… А когда я вернулась домой… знаете, в небесном трибунале сидят очень понимающие ангелы. Там много чего могут простить. Но я собственными руками отдала демону невинную душу. Душу, которую должна была хранить и оберегать паче собственной жизни. Ее не забрали у меня силой, не выманили обманом – я сделала это сама, добровольно. Обрекла на адские муки праведника, а такого… такого не прощают. Мне сожгли крылья и швырнули… швырнули… в общем, так вот все и закончилось. Крылья Гавриила, я до сих пор чувствую, как это больно… больно падать… – прошептала Стефания.
Несколько секунд за карточным столом царило тяжелое молчание. А потом Чертанов встал, хрустнул суставами и делано бодрым тоном сказал:
– Ну что, хватит на сегодня, что ли?
– Да, мне тоже есть капелька надоесть, – присоединился к нему Грюнлау.
– И то верно, – согласился Колобков, разглядывая чаек. – Чего это мы все за картами, да за картами? Пора и делами заняться.
Колобков поднялся со стула, помогая себе тростью. Пошевелил пальцами босой левой и пристукнул о палубу деревянной правой. Невольно почувствовал себя Джоном Сильвером и снова хихикнул.
– Мы куда плывем‑то, мужики? – облокотился о фальшборт капитан яхты. – Мне кто‑нибудь скажет, или я так и буду не в курсах?
– Петр Иваныч, так вы же присутствовали, когда мы это обсуждали, – кисло напомнил Чертанов.
– Серега, у меня тогда нога страшно болела. Я не помню ни черта.
– Прекрати! – одарила Колобкова бешеным взглядом Стефания.
– Ладно, ладно. Одного только черта и помню. А больше ничего не помню. Так куда мы плывем‑то? А, Василь Василич! – приставил ладони ко рту Колобков. – Куда плывем?!
– Не плывем, а идем! – гаркнул из ходовой рубки Фабьев. – Плавает говно! А судно, мать его так, идет!
– Ну и куда мы идем? – проявил покладистость Колобков.
– В Порт‑Вариус мы идем, Петр Иваныч, – устало ответил Чертанов. – Мы все вместе на общем собрании решили туда плы… идти.
– Ясно. И что это за порт?
– Порт‑Вариус – главный перекресток путей архипелага Кромаку, – произнесла Стефания. – Там встречаются торговцы и путешественники из всех стран и со всех островов. Порт‑Вариус – независимый порт, никому не принадлежащий и никем не контролируемый. Если верить слухам, Тур Ганикт там бывает довольно регулярно.
– И что, думаешь, мы его там встретим?
– Даже если нет – там обязательно будет кто‑нибудь, кто его знает. Возможно, мы получим какую‑нибудь наводку.
– В любом случае это наша единственная ниточка, – напомнила Света. – На Магуке и в Наранно мы уже были. Если не в Порт‑Вариус, то остается только Черепаший остров…
– Он, кстати, довольно близко отсюда, – заметила Стефания.
– Да, но это очень большой остров, – произнесла Света, глядя на карту. – Почти с Великобританию размером. И он практически необитаемый. Даже если мы там окажемся, то не будем знать, где конкретно искать этого Ганикта. У нас ведь нет никакой информации. А если просто плавать вдоль береговой линии, ища, нет ли где корабля… это может занять целую вечность.
– Как знаете, – пожала плечами Стефания. – Дело ваше. Но Порт‑Вариус гораздо дальше.
– Зато там будет чем поторговать, – сразу ухватил суть Колобков. – И развлечения какие‑нибудь уж верно найдутся. Например, луна‑парк с блек‑джеком и шлюхами…
– Папа! – возмутилась Света.
– Что? Я ж не говорю, что я туда пойду. Так просто сказал, тему поддержать. Короче, этот Порт‑Вариус – он тут типа местного Сингапура, верно?
– Наподобие.
– Значит, нам туда.

Глава 4

– Светка, зырь, рыба летучая! – возбужденно завопил Вадик, едва не вываливаясь за борт. – Зырь, зырь, сколько!
– А вон еще, вон еще! – принялся тыкать пальцами Гешка. – Светка, дура, иди сюда быстрей, пропустишь же все!
Света снисходительно посмотрела на братьев, подходя к борту. Тридцать лет на двоих – а ума, как у пятилетних. Все из‑за тлетворного влияния телевидения, Интернета и вообще современной культуры масс‑медиа. Эта гадость выедает мозг почище кислоты.
Из воды вылетела еще одна стайка летучих рыб. Небольшие, ладные, похожие на крохотные самолетики, они вынеслись на поверхность и принялись набирать высоту. В воде прошла крупная темная тень – похоже, за рыбами гнался какой‑то хищник.
– Как они вообще летают?.. – зачарованно спросил Вадик. – Крыльев же нету ни пени!
– Зато есть увеличенные грудные плавники, – тут же воспользовалась возможностью Света. – В поверхностном слое воды летучая рыба очень разгоняется, а затем все тело кроме хвостового плавника оказывается над водой. Нижняя лопасть этого плавника тоже сильно увеличена, и в момент взлета работает с необычайной частотой. Почти как лодочный мотор. Это позволяет оторваться от воды. После этого рыба расправляет плавники и планирует, как дельтаплан. Некоторые виды могут пролететь так до четырехсот метров.
– А потом опять плюхаются? – разочарованно спросил Гешка. – Индетерминизм…
– Ну так на то она и рыба, – хмыкнул стоящий рядом отец. – Ты вон вообще летать не можешь, но я ж ничего не говорю.
– Зато Петрович может, – осклабились близнецы.
– Так, пацаны, вы старшим не хамите без веской причины. Это он для меня Петрович, потому что я ему товарищ и начальник. Мне можно. А для вас он не Петрович, а Евлампий Петрович. Или хотя бы дядя… дядя… вот ведь имечко, никак не уменьшается…
– Дядя Ева? – сделал наивное лицо Гешка.
– Дядя Лампа? – присоединился к нему брат.
Колобков молча хлопнул по коротко стриженым затылкам. Близнецы обиженно надулись и замолкли. Папаня решил устроить очередной урок вежливости и культурного поведения. На ровном месте решил, ни с того, ни с сего. Он вообще в этом отношении непредсказуемый – никогда не угадаешь, к чему вдруг придерется.
А Петровича на яхте только Петровичем и называют. Все, даже воспитанный герр Грюнлау.
Закончив с воспитательным процессом, Колобков уставился на горизонт. На горизонт… точнее, на то место, где он должен быть. На Эйкре нет горизонта. Этот мир не имеет ничего общего с шаром, как планета Земля. Эйкр – плоскость. Плоскость, уходящая в бесконечность.
Океан вокруг простирается так далеко, насколько хватает зрения. В необозримую даль. Взгляд летит все дальше, пока наконец воздушная толща не утрачивает прозрачность. Или пока взгляд не упирается в горы. Именно это предстает на востоке – длинная темная полоска береговой линии. Там лежит громадный остров, разделенный между государствами Юберия и У‑л’тра‑лет.
Кап. Колобков скосил глаза и с возмущением обнаружил на груди пятнышко желто‑серого гуано. Одна из парящих над головой чаек наградила его «медалькой».
– Чайки меня уже реально достали, – недовольно сообщил Колобков. – С этим надо что‑то делать. Гюнтер, у тебя патронов сколько осталось?
– Ровно семь штук, Петер.
– Мало, черт…
– Что?! – огрызнулась Стефания.
– Да ничего, успокойся. Геныч, Валерыч, а вы как?..
Телохранители неразборчиво замычали, мотая головами. У них еще осталось по паре магазинов на брата, но на целую стаю чаек этого не хватит. Разве что попробовать распугать.
– Нет, патроны мы зря переводить не будем… – задумчиво поднял голову Колобков. – Мы пойдем другим путем, как говорил наш незабвенный вождь… Петрович, ты как насчет соколиной охоты?
– Это чего, меня вроде как заместо сокола охотничьего? – приоткрыл клюв здоровенный беркут. – Не, Иваныч, так у нас дело не пойдет. Я тебе чаек ловить не подписывался.
– Не надо упрямиться, Петрович. Давай на старт, орел ты наш сизокрылый!
Судовой механик не сдвинулся с места. Только повернул голову направо, меряя Колобкова недовольным взглядом.
– Петрович, ну тебе ж нравится летать!
– Летать – нравится. За чайками гоняться – не нравится. Может, ты меня их еще и есть заставишь? На подножный корм, так сказать?
– А если за бутылку? – хитренько улыбнулся Колобков.
– Так это ж совсем другой разговор, Иваныч! За бутылку я тебе этих чаек!.. хотя погодь‑ка. У тебя разве еще что‑то осталось?
– Конечно, осталось!
– А покажи сначала.
Колобков криво усмехнулся, косясь на Стефанию. После побега от юберийских шотелидов та впала в жуткую депрессию и уничтожила все, что оставалось в судовом баре. А до этого Колобков и сам неоднократно устраивал пирушки – бухал то с папуасским царьком, то с юберийскими чиновниками…
Так что сейчас в баре хоть шаром покати. Ни капли алкоголя. И на всем остальном судне тоже.
Если у кого и припасена заначка на крайний случай, так разве что у самого Угрюмченко.
– Не, Иваныч, – тоже все это сообразил механик. – Звиняй. Тебе чайки мешают – вот сам за ними и гоняйся. А я пас.
– Эгоист ты, Петрович.
– Прагматик.
– Эгоист, эгоист… Ну да хрен с тобой, мы сейчас флотскую смекалку применим…
Колобков на пару секунд задумался, поскреб подбородок, а потом резко прищелкнул пальцами и спросил:
– Петрович, а у тебя часом карбида в загашнике не завалялось?
– Есть мал‑мала, – осторожно ответил беркут. – А что?
– Дело. Вадик, дуй с Петровичем в его закрома, тащи мне сюда карбид. Гешка, дуй к мамке на камбуз, тащи мне сюда хлеба. Да побольше.
Пакет с карбидом кальция был доставлен уже через минуту. При должном старании в запасах хозяйственного Угрюмченко можно отыскать самые неожиданные вещи.
Хлеб тоже принесли. Два липких тяжелых каравая.
– Это тот овсяной, который у папусов купили, – лениво сообщил Гешка. – Другого нету.
– Ничего, мне его не есть. Так, братва лихая, объясняю задачу. Аккуратно берем комочек карбида, облепливаем хлебом и… швыряем как можно выше. Задача ясна? Приступаем.
Вадик с Гешкой сначала хотели по привычке заныть и запротестовать, но потом одновременно сообразили, что занятие обещает быть прикольным. Хотя смысл и непонятен.
Колобков первым увлеченно начал лепить пирожки с карбидом. Сыновья дружно принялись помогать отцу. Присоединился и Чертанов – правда, с донельзя брезгливой миной.
Стефания участвовать отказалась. Она только презрительно фыркнула и уселась на фальшборт лицом к морю. Хвост со стреловидным окончанием бешено заколотил по палубе, выдавая раздражение хозяйки. Раздражение всем сразу – и глупостью ничтожных смертных, и невозможностью вернуться домой, и необходимостью приглядывать за полоумными волшебниками.
– Фанька, не отлынивай, – укоризненно произнес Колобков.
Он любовно слепил из теста аккуратный шарик, протолкнул внутрь комочек карбида и с силой подбросил «пирожок» над головой.
Ближайшая чайка тут же метнулась к угощению, ловя его на лету. Клюв сомкнулся, хлебный мякиш прошел по птичьему горлу и угодил в желудок.
– Первая есть… – удовлетворенно потер руки Колобков.
В течение следующих минут добрых три дюжины чаек тоже проглотили хлеб с химической начинкой. Улыбка на широком лице Колобкова становилась все шире и шире…
Хлопок! Далеко позади в воду что‑то упало. Вадик и Гешка принялись рвать друг у друга бинокль, изумленно таращась на дохлую чайку. Несчастная птица выглядит так, словно ее разорвало изнутри.
– Это она чего?.. – указал пальцем Гешка.
– Карбид кальция при контакте с водой означает бурную химическую реакцию, – покровительственно объяснила Света.
– А по‑русски?
– Взрывается. Не очень сильно, но для чайки достаточно.
– Что, правда? – с новым уважением посмотрел на грязновато‑белую массу Вадик.
– В натуре, что ли? – отколупнул кусочек Гешка, поднося его к самому лицу.
– В рот не тянуть! – отобрал у сыновей карбид Колобков. – Несварение хотите? Тут одним несварением не обойдетесь!
– Бать, а ты откуда про это знаешь? – поинтересовался Вадик.
– Ну вы, щеглы, совсем уж папку не уважаете! – обиделся Колобков. – Я, чай, двадцать лет на стройке вкалывал! Неужели в карбиде разбираться не могу? Да мы еще в ликбезе его водой обливали, а потом глядели, как здорово пшикает!
Что отец у них разбирается в карбиде, близнецы уже увидели. Наглотавшиеся дармового угощения чайки одна за другой взрываются, распугивая своих же товарок. Через несколько минут небо над яхтой полностью очистилось. Только приглушенные крики извещают, насколько оскорблены птицы таким подлым обманом.
Чаек разогнали, и Колобкову опять стало скучно. Он сонно зевнул и начал прикидывать, не залечь ли дрыхнуть на часок. Все равно больше заняться нечем.
– Зиночка‑а‑а‑а!.. – жалобно проныл Колобков, показываясь на пороге камбуза. – Зинулик, мне скучно! Твой пупсик хандрит!
– Ну так иди займись чем‑нибудь! – огрызнулась захлопотавшаяся супруга. – А мне не мешай!
– Зинулик, а обед скоро? – сунул нос в кастрюлю голодный муж.
– Скоро. Иди, иди пока отсюда.
– Зинулик, а что ты нам готовишь?
– Сама пока не знаю. Что получится, то и будете жрать.
– Ой, да ты холодна ко мне сегодня! – окончательно разобиделся Колобков. – Нет, ну я так совсем не играю!
– Вот и вали.
Колобков закрыл дверь и надул щеки. Верно говорят, что люди во время готовки озлобляются. Иногда даже звереют.
Вернувшись на палубу, он обнаружил, что народ почему‑то собрался у левого борта. И взгляды у всех какие‑то странные.
– Чего там?.. – заглянул Колобков. – Ого! Ух ты…
Оказалось, что за бортом тоже полно народу. Целая вереница гигантских плотов, связанных канатами, и на каждом люди. Да не привычные чернокожие, как мбумбу или юберийцы, а всего лишь немного смуглые, с кучерявыми волосами.
На «Чайку» и ее пассажиров эти странные мореплаватели смотрят без малейшего интереса. Точно так же, как смотрели бы на волны или птиц в небе.
Все спокойно занимаются своими делами. Мужчины дежурят на краях плотов с острогами, чинят сплетенные из травы шалаши. Женщины стирают, чистят рыбу, кормят детей. Ребятня с веселыми визгами носится по плотам, плавает в воде. Совершенно нормальный повседневный быт.
Посреди открытого моря.
– Глянь, Фанька, у народа кораблекрушение приключилось, – немного оторопело произнес Колобков. – Помочь, может?
– Не надо, – вяло ответила Стефания. – Это племя трамбуледи. Они всю жизнь проводят на блуждающих по океану плотах. Питаются в основном сырой рыбой.
– А на сушу что… ни‑ни?..
– Никогда. По их поверьям, человек, ступивший на твердую землю, теряет человеческий разум и превращается в злого духа. Поэтому они никогда не высаживаются на берег сами, а с чужаками общаются только в случае предельной необходимости. Они считают, что все жители суши – злые духи.
– Фигасе! – поразился Колобков. – Эти бомжи, что, все поголовно бошками ударились?
– Спроси их, – пожала плечами чертовка.
За Колобковым такое никогда не задерживалось. Он моментально перегнулся через бортик и заорал что есть мочи:
– Э‑э‑э‑э‑э‑э‑эй!.. Мужики‑и‑и‑и‑и‑и‑и!.. Вы чё, больные?!!
Кое‑кто из проплывающих мимо трамбуледи лениво посмотрел на вопящего толстяка. Но большинство даже не потрудилось повернуть голову. Создавалось впечатление, что «морские цыгане» решили полностью игнорировать «Чайку».
– Они тебя не понимают, – ехидно сообщила Стефания, когда Колобков наконец устал кричать.
– Серега! – тут же махнул рукой тот. – Серега, ком цу мир, шнель, камрад, быстро! Начальству переводчик нужен!
Чертанов неохотно поплелся переводить шефу. Но было слишком поздно – за кормой остался уже последний плот. Колобков недовольно покосился на медлительного переводчика и в двух словах высказал все, что он думает о такой нерасторопности.
– Зачем они вообще вам понадобились, Петр Иваныч? – кисло поинтересовался Чертанов.
– Ну ты, Серега, вечно мне какие‑то глупые вопросы задаешь. Зачем, зачем… Не твое дело, зачем! Может, я и их тоже хочу хлебушком покормить! Как чаек.
– Давайте тогда попросим Василия Васильевича штурвал повернуть, пока не поздно. У нас транспорт быстрее ихнего – догоним. И кормите тогда, сколько влезет…
– Да хрен бы с ними, – уже охладел к этой идее Колобков. – У меня таких и дома полно. Только не плавучие.
Привлеченные криками, на палубу гуськом вышли мудрецы. Первым – важный Каспар, подметающий палубу бородищей. Вторым – раздраженный Бальтазар, косящий вокруг подозрительным взглядом. Третьим – радостный Мельхиор, весело размахивающий над головой какой‑то тряпкой.
– Блин, дед, а ну надень трусы! – заорал Колобков, сообразив, что эта тряпка – не просто тряпка, а набедренная повязка. Единственный предмет одежды Мельхиора. – Что, совсем очумел, стриптиз мне тут устраивать?!
– Мельхиор немного склонен к эксгибиционизму, – равнодушно сообщила Стефания. – Просто не обращайте внимания, и он перестанет.
– Не обращать внимания на голого старого негра? – повертел пальцем у виска Колобков. – Ну ты, Фанька, иногда как скажешь… эй, дед, а ну оденься! Быра оделся мне! Тут же дети!
– Где? – завертел головой Мельхиор.
– Геныч, Валерыч, хватайте черного! – скомандовал Колобков. – Нефиг тут причиндалами трясти!
Телохранители мгновенно встали в стойку. Скупыми отточенными движениями они начали забирать Мельхиора в клещи. Тот счастливо улыбнулся, видимо, решив, что с ним играют, и подпрыгнул вверх.
Метров на двадцать.
Гена и Валера растерянно уставились вслед улетевшему волшебнику. Мельхиор уставился на них.
Падать обратно он даже и не подумал.
– Летающий негр… – задумчиво прокомментировал Колобков, задрав голову. – Чего только на свете не бывает…
– Что нам делать, шеф? – пробасил Гена.
– Ну я не знаю, сбейте его, что ли… – почесал подбородок Колобков.
Телохранители заученными жестами выхватили пистолеты и спустили курки. Две пули со свистом прочертили воздух… и с мягким шуршанием отскочили, даже не оцарапав черной лоснящейся кожи. Мельхиор заливисто рассмеялся, вращаясь над яхтой.
Единственным достижением оказалось то, что от неожиданности он уронил набедренную повязку.
Дюжина взглядов проводила падающую в море тряпку. Колобков поджал губы, покряхтел и скомандовал:
– Вадька, быстро метнулся в каюту дяди Сережи, принес мне какие‑нибудь его трусы.
– А почему мои? – растерялся Чертанов.
– Потому что мои этому негру будут широки, – похлопал себя по бокам Колобков. – Ты ему по комплекции ближе. Геныч, Валерыч, а вы чего стоите? Давайте, думайте, как этого черножопого вниз спускать! Болтается там, понимаешь, как Винни‑Пух на шарике… Светулик, прелесть моя златокудрая, ты что там делаешь? Мне твоя соображалка нужна!
Света даже не откликнулась. Последние пять минут она занималась тем, что пыталась уговорить Каспара снять платье Зинаиды Михайловны. Тот сопротивлялся и протестовал, но девушка настаивала, с ужасом думая, какой скандал закатит мама, если это увидит.
– Дедушка, пожалуйста, ну снимите мамино платье! – жалобно просила Света.
– А разве оно мне не идет? – искренне огорчился Каспар.
– Совершенно не идет, поверьте мне! Вам гораздо больше подходит ваш обычный имидж! Давайте я вам сейчас принесу ваш халат, хорошо? Евгений, принеси дедушке халат, пожалуйста!
– Но разве это платье не прелестно? – продолжал расстраиваться Каспар.
– На женщине – да! А на седом длиннобородом старике оно выглядит ужасно! К тому же оно вам узко! Вы же его растянете, дедушка! Его же потом носить нельзя будет!
– Можно, – не согласился Каспар.
– Да помогите же мне кто‑нибудь! – в отчаяньи взмолилась Света.
– Я с удовольствием помогу тебе, дитя, – вкрадчиво произнес Бальтазар. – Подержи его за руки, а я перережу ему горло.
Света в ужасе отшатнулась. Произнеси эти слова кто другой, она бы, пожалуй, приняла их за неудачную шутку. Но у Бальтазара напрочь отсутствует чувство юмора. Он всегда совершенно серьезен.
– Дедушка, вы…
– Я сделаю это с радостью, – пообещал Бальтазар, доставая кривой нож.
Общими усилиями с мудрецами кое‑как справились. Каспар в очередной раз заснул – с него сняли платье и надели обратно халат. Бальтазара уговорили убрать нож и успокоиться. Мельхиору надоело парить в воздухе, и он спустился на палубу, где его тут же взяли в оборот.
– А что это за штука? – вежливо поинтересовался он, нюхая семейные трусы в горошек. – Это можно есть?
– Это мужские трусы, – терпеливо ответила Света. – Одежда. Есть ее нельзя, зато можно носить. Надевайте, дедушка. И без споров.
Новый предмет одежды Мельхиору неожиданно понравился. Он тут же его напялил и побежал к Каспару и Бальтазару – хвастаться. Но первый встретил его громким храпом, а второй – руганью.
– Почему ты все время ходишь голым? – брюзгливо спросил Бальтазар, закончив браниться.
– Потому что таков естественный порядок вещей. Человек рожден быть голым. Я родился голым. Все родились голыми. Мы приходим в этот мир нагими, мы омываем наши тела нагими, мы занимаемся любовью нагими…
– Говори только за себя. Лично я занимаюсь любовью в одежде.
– А?! – встрепенулся Каспар. – Кто тут занимается любовью?!
– Никто. Спи.
– А‑а‑а… Жаль, жаль. А я‑то уж надеялся, что смогу принять участие. Я уже очень давно не делал ничего подобного.
– И я тоже, – с грустью кивнул Мельхиор. – Возраст сказывается. Кажется, последний раз было… когда же это было?..
– В Йемене, – вспомнил Бальтазар. – Да, точно, в Йемене. Помните ту луноликую девицу из торгового квартала? Ее глаза были подобны небесным звездам, а лицо было подобно обрезку полной луны!
– А, как же, как же! – оживился Каспар. – Я помню! Я могу забыть собственное имя, но я никогда не забуду те два пышных холма! О, мои руки до сих пор помнят их мягкость и упругость!
– А помните, какой прелестный был у нее голосок? – присоединился Мельхиор. – Помните, какие звуки она издавала, когда я всадил ей в…
Света почувствовала, что краснеет, и поспешила отойти подальше. Эти старые маразматики совершенно никого не стесняются. Беспардонно обсуждают даже самые непристойные вещи.
Вчера, например, когда Бальтазар сидел в гальюне, двое других стояли рядом, внимательно наблюдали и даже комментировали. А Мельхиор еще и подсчитывал что‑то на абаке.
– Папа, повлиял бы ты на дедушек… – подошла к отцу Света.
– Погодь, дочь, – остановил ее Колобков, задравший голову. – Пять секунд.
И вверх смотрел не только капитан яхты. Все собравшиеся зачарованно пялились на небо. Света тоже подняла взгляд… и изумленно ахнула. Через всю синь небосвода протянулась бесконечная тонкая линия.
Железнодорожный рельс.
– Это, Светулик, монорельс! – важно поднял палец Колобков. – Так Фанька сказала.
– Монорельс?.. Но откуда он…
– Вы лучше вон туда глядите, – вытянула руку Стефания.
К шуму волн и легкому гудению дизеля незаметно прибавился еще один звук. Нарастающий шипящий свист. По бесконечной металлической струне несется… поезд?!
Все головы резко дернулись. Небесный поезд пронесся над «Чайкой» с такой скоростью, что его даже не успели рассмотреть. Грюнлау запоздало щелкнул фотоаппаратом, но кадр запечатлел только расплывчатую полосу.
– Это чё за хрень была?.. – сдавленно прохрипел Колобков, по‑прежнему таращась на небо.
– Поезд, – пожала плечами Стефания.
– Понял, что поезд. Какого хрена он тут?.. там… был…
– Эйкр – огромный мир. Бесконечно огромный. Тут есть самые разные цивилизации. В том числе и технически развитые. Одна из них этот монорельс и протянула. И нет, я не знаю, какая именно. И на своей лоханке вы до них вряд ли доберетесь. Сами видели, какие они используют скорости. Тут многие тысячи миль…
– Песец… А местные папуасы как на такую байду реагируют?
– Да никак. Местные тут привычные. Они таких чудес насмотрелись, что вам и не снилось. Насколько мне известно, юберийцы называют этот монорельс Паутиной Небесного Паука и относятся к нему… ну, как к радуге. Виднеется что‑то такое в небе – ну и пусть себе виднеется.
– А те, что в поезде ехали?
– А что с ними?
– У них какие с местными папуасами отношения?
– Да никаких. У них сверхзвуковые небесные поезда. Думаете, их чем‑то могут заинтересовать голые дикари, пляшущие где‑то в джунглях? Вас самих‑то сильно интересуют… ну, скажем, африканские бушмены?
– Если у них вдруг нефть отыщется, так они весь мир сразу заинтересуют… – пробурчал Колобков. – А так… так, нафиг они мне, конечно, не сдались…
– У юберийцев нефти нет, – отрезала Стефания. – И не нужна она этим с их монорельсами – их поезда работают на гелии‑3. Зато в архипелаге Кромаку есть остров, где растут цетановые деревья.
– Какие‑какие?..
– Цетановые. У них вместо сока течет цетан. Жидкий. И очень качественный.
– А что это?
– Углеводород.
– Не понял.
– Да топливо это, Иваныч! – вмешался Угрюмченко. – Дизельное топливо! Слышь, девчурка, это, что, прям‑таки в дереве горючка течет?! Вроде березового сока, что ли?!
– А я вам о чем говорю? – презрительно фыркнула Стефания.
– Такое разве бывает? – не поверила Света.
– А почему бы нет? Ты же не удивляешься каучуковому дереву? Почему бы не быть и цетановому? Здесь есть остров, на котором целый лес таких деревьев.
– Нехило… – задумался Колобков, уже что‑то подсчитывая в уме. – Гюнтер, как думаешь?..
– Петер, нам необходимо туда заглядывать, – твердо сказал немец. – Семена и саженец такой дерево могут весьма помочь экономика наших стран и кошелек наших с тобой.
– Ага, ага, – закивал Колобков. – Фанька, этот остров отсюда далеко?
– В паре сотен миль от Порт‑Вариуса. Даже курс менять не придется.
– Значит, обязательно заглянем, – жадно потер руки Колобков. – Кто за?.. Кто против?.. Против нет, единогласно.

Глава 5

Ложка звякнула о тарелку. Света чинно промокнула губы салфеткой и отставила салат в сторону.
– Светочка, почему не доела? – тут же забеспокоилась мама. – Тебе что, не понравился салат?
– Нет, мама, все было очень вкусно. Просто я больше не хочу.
– Но тут осталось‑то на донышке. Доешь. Салат вкусный. И масло отличное, без холестерина.
– Конечно, без холестерина. Оно же растительное.
Зинаида Михайловна недоуменно моргнула. Света вздохнула и терпеливо объяснила:
– Мама, растения не образуют холестерин. Только картошка, и то совсем чуть‑чуть. А в подсолнечном, оливковом или кукурузном масле холестерина нет и быть не может. Так что и писать это на этикетках совсем не нужно. Просто обычный рекламный ход, базирующийся на обывательской неграмотности.
– Но все равно… – смутилась мать. – Без холестерина… полезное, значит…
– Ничего подобного. Холестерин – это не токсин. Наоборот, это одно из важнейших для жизни веществ. Человеческий организм ежедневно производит холестерин – он нужен для правильного функционирования организма. Конечно, если холестерина слишком много, то это может вызвать сердечно‑сосудистые заболевания…
– А я что говорю!
– Ну мама! Так ведь и кислород становится вредным, если его переизбыток! Все хорошо только когда в меру! Нехватка холестерина тоже очень вредна – это вызывает депрессии и просто плохое самочувствие.
Зинаида Михайловна поджала губы, кладя в чай еще кусочек сахара. Иногда ей хотелось, чтобы старшая дочь вела себя попроще. Хорошо, что Светочка такая эрудированная, но она могла бы и не тыкать этим в глаза при каждом удобном случае.
– Кстати, особенно много холестерина как раз в сахаре, – как бы между делом заметила Света. – А ты, мама, в каждую чашку кладешь по пять кусков.
Зинаида Михайловна, как раз отхлебнувшая из чашки, едва не поперхнулась. Сидящий напротив отец семейства радостно загыгыкал, брызгая томатным соусом.
– А что ты ешь, капитан? – сунул розовый нос в соседнюю тарелку Лайан Кграшан.
– Вермишель с фрикадельками, – отодвинул стул Колобков. – Тебе не дам.
Зинаида Михайловна молча подала хумаху миску вермишели. Тот вежливо поблагодарил и начал есть, втягивая вермишелинки по одной.
– Чего ты вообще за стол уселся? – пробурчал Колобков. – Хуймяки должны есть из кормушки. И крутить колесо.
– Да он вообще ничего полезного не делает, – пожаловалась Зинаида Михайловна. – Только спит и ест… и иногда ходит в туалет.
– Да, и я считаю, что это правильно, – мягко согласился Лайан. – Свод Тарэшатт учит нас, что после сна нужно обязательно поесть. А после еды – поспать.
– Но это же замкнутый круг получается, – почесал в затылке Колобков.
– Да. В этом и есть смысл жизни хумаха. Все повторяется в этом мире, каждое событие однажды было и снова будет. Мы едим, а потом спим. Мы спим, а потом едим. И так вечно, до скончания времен.
– Хорошо вы устроились… – завистливо надул губы Колобков.
– Тебе ничто не мешает вести аналогичный образ жизни, капитан.
Колобков только вздохнул.
– Кому еще добавки? – поднялась из‑за стола Зинаида Михайловна. – Герр Грюнлау?.. Василий Васильевич?.. Оля, хочешь еще что‑нибудь?..
– Подойди сюда, добрая женщина! – послышался дребезжащий голос.
Мадам Колобкова горестно вздохнула. Опять у этих троих что‑то случилось. У них все время что‑то случается. Они даже поесть нормально не могут – непременно продемонстрируют себя во всей красе.
А едят мудрецы на редкость много. Тот же Лайан Кграшан, например, съел одну только тарелочку вермишели, а сейчас деликатно обтачивает персик. От фрикаделек он вежливо отказался – будучи существами растительноядными, хумахи не употребляют мяса.
Зато Каспар, Бальтазар и Мельхиор наворачивают за обе щеки. Перемазались, как хрюшки. Каспар вообще вытирает с лица соус собственной бородой.
– Скажи, добрая женщина, что это за навозные катышки у меня в тарелке?! – испуганно указал Мельхиор.
– Это фрикадельки. Кушайте, дедушка.
– Я их не буду! – отшатнулся мудрец. – Они страшные!
– Не хотите – не ешьте. А вам‑то, надеюсь, нравится, дедушка? – обратилась Зинаида Михайловна к Бальтазару.
Тот злобно сощурил и без того узкие глаза, тыкая вилкой так, словно желал расколотить тарелку. Снежно‑белые зубы скрипнули, и Бальтазар процедил:
– На вид – гадость!
Он крайне неохотно подцепил вилкой фрикадельку с вермишелью, еще неохотнее сунул ее в рот и начал медленно жевать. Прожевав, мудрец провозгласил:
– И на вкус тоже!
– Господи!.. – закатила глаза Зинаида Михайловна, едва удерживаясь, чтобы не вырвать тарелку у дурного старика.
Отвращение из взгляда Бальтазара никуда не делось. Но следующую фрикадельку он проглотил уже быстрее. А потом и вовсе принялся уплетать их одну за другой, перемежая жевание ворчаньем:
– Какая мерзость!.. Какая же все‑таки мерзость!..
Очистив тарелку, он для верности облизнул ее с обеих сторон и требовательно рявкнул в лицо Зинаиде Михайловне:
– Дай еще!
Каспар тем временем проделывал какие‑то странные манипуляции с персиками. Разрезал их один за другим надвое, выковыривал косточку и сверлил ее пристальным взглядом. Сладкую мякоть отбрасывал, как ненужный мусор.
– Эврика! – неожиданно воскликнул он. – Я совершил открытие необычайной важности! Внимайте мне, люди, я открою вам великую тайну!
За столом воцарилась тишина. Все недоуменно уставились на пыжащегося от довольства старика. Тот дождался полного внимания и торжественно произнес:
– В каждом персике содержится косточка!
Обедающие вежливо подождали несколько секунд. Но Каспар пододвинул к себе кастрюлю с оставшейся вермишелью и принялся запихивать ее в рот прямо руками.
Он сказал все, что хотел.
Зинаида Михайловна поставила на поднос заварочный чайник и задумчиво произнесла:
– А вот интересно, что эти трое ели раньше?
– Когда раньше? – не понял Колобков.
– Когда их никто не кормил. Как они добывали себе пропитание на том необитаемом острове? Ну не картошку же сажали!
Колобков задумался. В голове появился образ мудрецов, дружно полющих сорняки на картофельном поле. Зрелище оказалось таким диким, что Колобков вздрогнул и помотал головой. Немного поскребя лысину, он успокоительно выставил ладонь и пообещал супруге:
– Щас спросим. Деды, где вы себе хавчик доставали?
– А?.. – недоуменно моргнул Каспар, копаясь в волшебном колпаке. – Что?..
– Я говорю…
Каспар выудил из колпака жареную куриную ногу и впился в нее зубами. Колобков запнулся. Немного помолчал и рассудительно произнес:
– Вопрос снимается.
Зинаида Михайловна молча подала мужу поднос с чайными принадлежностями. Тот внимательно изучил содержимое сахарницы, поднялся из‑за стола и покинул кают‑компанию. Балансировать с подносом в одной руке оказалось нелегко. Но другая рука занята тростью.
– Куда пошел этот человек? – всполошился Бальтазар. – Куда он пошел?
– Подвиги былинные совершать! – хохотнул Колобков, открывая дверь тростью.
– Подвиги? – заинтересовался Каспар. – А мы тоже много раз совершали подвиги! Помню, однажды, давным‑давно, мы спасли одну деревню от нашествия ужасных волков!
– Но это же замечательно, дедушка! – обрадовалась Света. – А как вы это сделали?
– О, это было легко для таких великих мудрецов, как мы! Мы просто совершили чудо и превратили всех волков в саблезубых тигров!
– Ого… и что потом?
– Саблезубые тигры сожрали всех жителей деревни!
– И жили потом долго и счастливо! – поддакнул Мельхиор.
Каспар добродушно улыбнулся в бороду и воскликнул:
– А вот припоминаю еще один замечательный случай. Однажды, давным‑давно, я встретил бедную девушку, которая очень хотела пойти на бал и потанцевать с принцем. Мне стало жалко бедняжку, и я превратил ее в тыкву!
– Зачем?! – поразилась Света.
– А что, не надо было?.. – растерялся Каспар. – Не надо было разве?..
– Ты поступил совершенно правильно, – положил руку ему на плечо Бальтазар. – Я горжусь тобой.
– Спасибо. Только… кто ты такой?
Света поднялась из‑за стола, держась за лоб ладонью. Все‑таки папа совершенно прав, что жаждет поскорее избавиться от трех мудрецов. Они подобны бомбе с поврежденным таймером – ни за что не угадаешь, в какой момент рванет.
По стеклу поползли водяные струйки. Снаружи начался дождь. Света вздохнула – ей хотелось позагорать в шезлонге.
Конечно, загорать по‑настоящему на Эйкре не получается – мешает отсутствие солнечных лучей. Тепорий, разлитый в воздухе, не дает такого же эффекта. Но просто полежать и полюбоваться морскими волнами вполне можно и здесь.
Когда нет дождя, конечно.
– Ладно, пойду тогда в компьютер поиграю, – задумчиво произнесла вслух Светлана.
Близнецы Колобковы, услышав это, мгновенно встрепенулись. Зловредная сестра сейчас займет вожделенное сиденье, и из колонок долгие часы будет раздаваться только дурацкий треп Джорджа Стоббарта.
– Амаазамаза!.. – воскликнул Вадик, давясь горячим чаем.
– Ыхых‑хыхых!.. – присоединился Гешка, чуть ли не пальцами пропихивая в горло остатки вермишели.
Суматошно дожевав, они вскочили из‑за стола и бросились по коридору, спеша обогнать глупую Светку. Компьютер один, народу много. Приходится вертеться.
– Эй! – возмущенно вскрикнула Света, когда мимо нее пронеслись два плотненьких смерчика. Близнецы едва не сбили сестру с ног. – Я первая заняла!
Однако вбежав в семейные апартаменты, Вадик и Гешка мгновенно поникли. Место оказалось уже занято – и не одним из них, а дядей Сережей. Этого просто так не сгонишь.
Чертанов уже полчаса кисло таращился в монитор, время от времени щелкая мышкой. Мелкие ламеры опять залезли черт знает куда и наворотили черт знает чего. Пацаны шефа мнят себя крутыми хакерами и постоянно рвутся чего‑нибудь «настроить». А ему потом приходится за ними разгребать.
«Диспетчер задач отключен администратором ». Чертанов дважды прочел всплывшую надпись и задумался, как этим мелким удалось отключить диспетчер задач. Ведь обрезал же им права по самые помидоры – нет, все равно как‑то прорываются.
Продолжая размышлять, Чертанов рассеянно откусил от бутерброда. На клавиатуру посыпались крошки. Под пробел робко втиснулся кусочек колбасной кожицы.
– Дядя Сережа, что вы делаете?! – возмутилась Света. – Нельзя же за клавиатурой есть!
– Админу можно, – равнодушно ответил Чертанов. – Ваш папа вообще пьет чай в туалете.
Света смущенно кашлянула. Да, Колобков‑старший действительно имеет привычку проводить чаепитие в гальюне. Раньше у него бывали по этому поводу споры с супругой, но в конце концов та смирилась.
Посмотрев на монитор, Света решила, что можно пока заняться и чем‑нибудь другим. В отличие от бестолковых братишек, она прихватила в путешествие целых полдюжины увлекательных книг. Биографию Сципиона Младшего, томик капитана Марриэта, «Отверженных» Гюго, «Двух капитанов» Каверина и два сборника научно‑фантастических рассказов – «Убить Семецкого» и «Спасти Семецкого». Более чем достаточно, чтобы скоротать часок‑другой.
– Светка‑а‑а‑а‑а!!! Вадька‑а‑а‑а‑а‑а!!! Гешка‑а‑а‑а‑а‑а!!! Олька‑а‑а‑а‑а!!! – разнеслось по коридору. – Детеныши‑и‑и‑и‑и‑и‑и!!!
Светлана демонстративно уселась на диван и раскрыла первую попавшуюся книгу. Вадик с Гешкой посмотрели на нее, как на предательницу.
Когда Колобков‑старший созывает отпрысков, надо мчаться со всех ног – иначе будет скандал, возмущение и бесконечные нотации. Но достанется в первую очередь сыновьям – к дочерям суровый папаша относится мягче. Особенно к старшей – младшую все же иногда шпыняет, не в силах смириться с наличием у нее белого сирийского чудовища.
К тому моменту, как близнецы добежали до источника воплей, Колобков уже вконец извелся. Гневные крики и стук палки разносятся по всей яхте. Гальюн буквально ходит ходуном.
– Пап, ты чего там?.. – нерешительно поскребся Гешка.
– Сын, сын, прием! – откликнулся Колобков. – Говорит отец, говорит отец! Как слышно меня, как меня слышно?!
– Хорошо слышно!
– А хрена ж вы тогда так долго не отзываетесь?!! – взвыл Колобков.
– Да ты чего там, в сортир провалился, что ли?!
– Так, ты мне не хами тут. Молод еще – батьке хамить. У меня бумага кончилась. Принесите рулончик.
Близнецы переглянулись и одновременно выкинули вперед ладони. Вадик – «ножницы», Гешка – «бумагу».
– Тебе идти, дятел.
– Заткнись, козлодой…
Гешка ушел… и пропал. Надолго пропал. По меньшей мере минут на пятнадцать.
Вадик довольно быстро пожалел, что выиграл – в отсутствие брата ему досталась вся головомойка. Рвущийся на волю отец не переставал твердить, что дети у него лодыри и бездельники, причем совершенно непонятно – в кого они такие уродились.
В конце концов братишка вернулся. Но не один, а с матерью. Зинаида Михайловна постучала в дверь и спросила:
– Петя, ты там?
– Да. Бумагу принесла?
– Прости, Петя, нету. Кончилась. На всей яхте кончилась.
– С какого вдруг кончилась?! Много же было! Мы много брали!
– Так ты же почти всю маме оставил. Забыл, что ли?
– А‑а‑а… – задумчиво протянул Колобков.
Он и в самом деле забыл. Забыл, что дражайшая Матильда Афанасьевна, покидая яхту, прихватила с собой львиную долю туалетной бумаги. И еще много чего из хозяйственных принадлежностей – моющие средства, зубная паста, мыло, добрая половина корабельной аптечки…
Колобков ничуть не возражал – разве подобные мелочи способны омрачить величайшую радость в жизни?
Но вот теперь бумага закончилась. И Колобков сожалеючи подумал, что поступил несколько опрометчиво.
– А чем подтираются местные папуасы? – задумчиво произнес он.
– Да я не знаю… – смутилась супруга.
– Листьями, травой или просто руками, – сообщила подошедшая на шум Стефания.
– Хы. Хы. Руками – это как‑то не сильно круто… – крякнул Колобков. – Это даже как‑то западло…
– И что делать будем?
– Как что?! Найдите мне что‑нибудь! Неужели совсем никакой бумажки на борту нету?! Газетку какую‑нибудь притащите, или салфетку!
– Салфеток тоже почти не осталось, – мрачно заметила Зинаида Михайловна. – Как эти три старичка пачкаются – никаких салфеток не напасешься…
– Найдите мне что‑нибудь! – громко повторил Колобков.
Поиски туалетной бумаги затянулись. Вопли главы семейства разносились по всей яхте, в то время как жена, дети и свободные от вахты члены экипажа бегали сломя голову, ища хоть что‑нибудь.
Не все, правда. Чертанов по‑прежнему сидел за компьютером, бурча себе под нос, что подтирать начальству задницу не входит в обязанности админа. Света лежала на своей кровати, безуспешно пытаясь собрать разбегающиеся перед глазами буквы. Отцовские вопли очень отвлекают.
Зато Стефания включилась в развлечение с большим азартом. Она встала под дверью гальюна, хитро сузила глазки и начала предлагать мающемуся Колобкову все блага земные. В данном случае сводящиеся к тысяче рулонов самой лучшей туалетной бумаги с приятным запахом и вкусом. Более того – она, чертовка первого ранга, собственноручно вытрет уважаемому клиенту все, что нужно.
В обмен на душу, разумеется.
Колобков на некоторое время даже призадумался. Но потом все же решительно отказался, заявив, что оно того не стоит. Гюнтер Грюнлау, относящийся к этим вопросам не так легкомысленно, как его русский друг, уже все уши прожужжал – сделки с дьяволом до добра не доводят.
В поисках вожделенной бумаги Зинаида Михайловна заглянула в судовую прачечную. Ничего подходящего она там не нашла, зато обнаружила трех мудрецов. Госпоже Колобковой пришла мысль, что можно попросить великих волшебников бумагу наколдовать… но она тут же эту мысль отвергла.
Эта троица действительно способна наколдовать все, практически все… кроме того, что действительно нужно.
К тому же в данный момент они очень заняты. Бальтазар и Мельхиор изо всех сил стараются запихнуть спящего Каспара в стиральную машину. Так что с этой стороны помощи ожидать не приходится.
Колобков тем временем пристукнул об пол деревянной ногой. Еще раз. Потом еще раз. Получилось некое подобие ритма. Колобков хмыкнул, поднял кверху указательные пальцы и принялся напевать:
– Эх, хорошо в стране советской жить!.. Эх, хорошо и спать, и есть, и пить!.. Эх, хорошо и пить, и есть, и спать!.. А потом все повторить опять!..
– Папка, ты там? – перебил песенку тонкий голосок.
– Ольчик, золотце мое! – обрадовался дочери Колобков. – Ты папе бумажку принесла?
– Бумажки нет. Зато я памперс нашла. Не знаю, откуда он тут взялся. Тебе памперс подойдет?
Колобков тихо вздохнул. Потер лоб и терпеливо произнес:
– Дорогая Ольга Петровна. Возьмите, пожалуйста, свой памперс и наденьте его… да куда хотите, туда и наденьте!
– Куда мне его надеть‑то? – обиделась Оля.
– Доченька моя любимая, – просюсюкал любящий отец. – Тебе в самом деле в одиннадцать лет нужно объяснять, куда детям надевают памперсы? На хуймяка своего надень!
– Ладно, тогда я его дедушке Каспару отдам, – решила Оля. – Ему пригодится.
– Да, ему‑то уж точно пригодится… – не мог не признать Колобков. – Он в прошлый раз всю палубу… да, ему пригодится…
Оля убежала. Колобков раздраженно заколотил в дверь кулаком. Снаружи послышался голос Гешки:
– Пап, мы нифига не нашли. Так что ты давай, руками работай.
– Сын, ты не осатанел – родному отцу такое предлагать?! – возмутился Колобков. – Неужели совсем ничегошеньки не нашли?! Даже газетки никакой?!
– Все газеты мы на самолетики израсходовали.
– Вот ведь нарожал я оболтусов… – пожалел сам себя Колобков. – Ну так книжку какую принесите! Книжки же вроде были на борту?! Я сам, помню, целых две взял!.. и в Лиссабоне одну прикупил… хотя так ведь и не дочитал… больно уж сюжет запутанный… принесите мне книжку!
– Ща принесем! Сразу бы сказал!
Через минуту дверь приоткрылась и внутрь просунулась толстая книга. Колобков уставился на нее крайне подозрительным взглядом.
– Это что? – поинтересовался он.
– Гашек.
– Не трожь святое! – возмутился Колобков. – Любимая книга детства! Гениальная штука! Грех на такое дело расходовать! Другое что‑нибудь принеси!
– Что?
– У мамки там посмотри! У нее много!
Через минуту в гальюн просунулась другая книга. Колобков наклонил голову, с трудом разбирая буквы, и с досадой подумал, что пора уже обзаводиться очками для чтения. Глаза с годами начали сдавать.
– Это что? – спросил он.
– Дэн Браун.
– О! Идеально! Давай сюда!

Глава 6

Колобков широко зевнул. Лежащая в соседнем шезлонге супруга тоже широко зевнула. Глядя на них, зевнул и хомяк Рикардо, которого Оля вывела на ежедневный моцион.
– Ему надо подстричь когти, – сурово заметил Колобков. – Он мне палубу царапает. Хорошая палуба, между прочим. Больших денег стоила. Мне.
– Да, да, когти надо подстричь… – согласилась Зинаида Михайловна, поправляя темные очки. – Кстати, Петя, ты не видел мою книжку?
– Какую еще книжку?
– «Код да Винчи». Я его не дочитала… а он куда‑то делся. Вроде тут где‑то оставляла… или в каюте. Ты не видел?
– Не видел. Может, деды взяли почитать? Им это должно быть интересно.
Стефания, стоящая у борта, подняла к глазам бинокль. За последний час она делала это уже трижды, глядя каждый раз в одну и ту же точку.
– Куда смотришь? – вежливо поинтересовался Чертанов.
– Таннин, – коротко ответила чертовка. – Скоро должен показаться Таннин.
– Таннин?.. Что еще за Таннин? Может, Таллин?
– С дикцией у меня все в порядке. Таннин.
– Это что, остров?
– В некотором роде…
Чертанов хотел было расспросить поподробнее, но тут с другого конца палубы послышался шум. Каспар, Бальтазар и Мельхиор в очередной раз подняли гвалт. Похоже, их что‑то очень обрадовало.
– Деды, чего гомоним? – лениво приподнял голову Колобков.
– Мы только что сотворили великое чудо! – важно подтянул памперс Каспар. Его все‑таки уговорили надеть это замечательное приспособление.
– Это величайшее достижение магической мысли! – кивнул Бальтазар.
– Никто до нас еще не создавал ничего подобного! – захлопал в ладоши Мельхиор.
Все присутствующие сразу насторожились. Команда «Чайки» давно успела усвоить – если мудрецы так собой довольны, это не к добру. Наверняка будет что‑то очень нехорошее.
– И что вы там сотворили? – уселся в шезлонге Колобков, нащупывая палку. – Колитесь, деды.
Каспар отодвинулся в сторону, а Бальтазар с Мельхиором гордо растянули серый холщовый мешок.
Колобков внимательно на него посмотрел. Ничего чудесного не увидел. Мешок. Самый обычный. Кажется, из кладовой Угрюмченко.
– Это артефакт немыслимой мощи! – торжественно провозгласил Бальтазар.
– Аналог великой мельницы Сампо, но еще лучше! – добавил Каспар.
– Поколения магов и мудрецов пытались создать его, но никто не смог! – похвастался Мельхиор.
– А мы смогли!
– Да‑да, мы смогли!
– Больше никто не смог!
– А мы смогли!
– Да‑да, мы смогли!
– Больше никто не смог!
– А мы смогли!
– Да‑да, мы…
– Заткнулись быра! – прикрикнул Колобков, поняв, что у стариков заело пластинку и они пошли по кругу. – Что этот ваш мешок делает? Надеюсь, не взрывается?
– Нет, не взрывается, – презрительно отмахнулся Бальтазар.
– Хотя это неплохая идея… – задумчиво почесал подбородок Каспар. – Пожалуй, стоит в следующий раз…
– Деды, слушайте меня, – потер лоб Колобков. – Я человек терпеливый, но не очень. Будьте так ласковы, скажите мне, что это за мешок!
– Это не просто мешок!
– Это бесконечный мешок!
– Бесконечный!
– Бесконечный мешок семечек! – гордо воскликнул Мельхиор, воздевая руки к небесам.
В подтверждение своих слов он сунул руку в мешок и продемонстрировал всем горсть жареных семечек подсолнуха. Каспар тут же взял несколько штук и принялся их лузгать. А Бальтазар торжественно перевернул могущественный артефакт, и на палубу хлынул поток черных поблескивающих капелек.
Заканчиваться он даже и не думал. Если бы Гена с Валерой не заставили Бальтазара перевернуть мешок обратно, он потопил бы «Чайку».
– Гопники были бы счастливы… – кисло заметил Чертанов, отворачиваясь к морю.
Однако не все остались так равнодушны. Хомяк Рикардо повертел розовым носом, немного подумал и решительно затопал к горе семечек. Ни у кого не спрашивая разрешения, он сунул туда морду, и его щеки вздулись гигантскими арбузами.
– Ну что ж, проблема с хуймяковым пайком решена, – благодушно произнес Колобков. – В кои‑то веки наши деды наколдовали что‑то полезное.
– А он точно бесконечный? – осведомилась Оля, гладя питомца по пушистому боку.
– А? – рассеянно повернулся к ней Каспар. – Ты о чем, девочка?
– Да так, ни о чем. Простите, что побеспокоила, дедушка. Идите дальше играйте.
А мудрецы уже и думать забыли о своем изобретении. Они уселись в кружок прямо на палубе и зашушукались, обсуждая что‑то важное. Мельхиор увеличил и‑визу до размеров шеста и оперся на нее, степенно кивая головой. Бальтазар достал из карманов шесть пузырьков с разноцветными настойками и расставил их по размеру. Каспар принялся о чем‑то разглагольствовать, тыкая пальцем в пергаментный свиток.
Время от времени великий мудрец сбивался на храп, но его тут же будили.
– Да, я думаю, что это хорошая идея, – важно произнес Каспар, вытаскивая из колпака заостренную палочку. – Возможно, таким образом мы сможем… э‑э‑э… я забыл, что. Кто‑нибудь помнит, о чем я говорю?
– Я не помню.
– И я тоже.
Мудрецы растерянно переглянулись, замолчали и задумались. Наконец Мельхиор озвучил общие мысли:
– Чем бы оно ни было, мы это сможем.
– Да, безусловно, – согласился Бальтазар.
Лузгающий семечки Колобков снова насторожился. Смахнул с губ налипшую шелуху и медленно выбрался из шезлонга.
– Чего опять удумали, деды? – мягко спросил он у мудрецов.
– Не мешай нам, о человек, чьего имени я не помню, – презрительно посмотрел на него Каспар. – Мы очень заняты.
– Кстати, а не желаешь ли ты, чтобы мы излечили тебе ногу? – опустил глаза Бальтазар. – Это не составит нам труда.
– Нет, спасибо, пока не хочу… – уклончиво ответил Колобков.
Он и сам уже неоднократно об этом задумывался. Спору нет, мудрецы с легкостью могут вернуть ему ногу. Даже им самим неизвестно, где пролегают границы их возможностей.
Только вот не факт, что они ограничатся одной лишь ногой. В свое время эта троица точно так же попыталась вылечить Угрюмченко сломанную руку. И вылечила – превратив его в беркута.
Нет уж, от такой медицины лучше держаться подальше. Хорошо, если всего лишь превратят во что‑нибудь – а ну как взорвут ко всем чертям?
Если б у мудрецов хоть раз получилось все правильно, Колобков, возможно, и рискнул бы. Но такого пока что не происходило.
– Поговорим об этом в другой раз, – решил Колобков. – Сейчас, битте шон, скажите мне, что вы тут опять чудите. И только не говорите, что собираетесь просверлить палубу.
– Не скажем.
– Но это неплохая идея.
– Ты так думаешь?
– Я в этом совершенно уверен.
– А где же тогда будем стоять мы сами?
– Э‑э‑э… отойдем в сторонку. Почему нет? Нет, ты мне скажи, почему нет?
– Ну, я… хррр‑пс‑пс‑пс…
– Не спи! Ты что, старый дурак, опять забыл, что мы собирались сделать?
– Не забыл. Хотя ты на всякий случай напомни.
– Да, и мне тоже.
– Ты тоже старый дурак. Вы оба старые дураки.
– А ты сам?
– А я просто старый.
– Но подождите, если мы просверлим палубу, то на чем же поплывем дальше?
– Да, это хороший вопрос…
– Может, наколдуем лодку?
– Зачем? У нас же уже есть одна лодка.
– Наколдуем другую.
– А зачем нам две лодки?
– Ты что, совсем ничего не понимаешь? Посмотри на свои руки – их две. Посмотри на свои ноги – их две. Посмотри на свои глаза…
– На глаза не получается!.. уффф…
– Может, вырезать их? Где мой нож?
– Посмотри на свои… посмотри на мои глаза – их две… два. Всего у нас по два. А лодка одна. Должно быть две.
– У нас не всего по два. Нос один. Рот один. Задница одна.
– Задниц две. Левая и правая.
– У кого мой нож?
– Это ягодиц две. А задница одна.
– Но ягодиц‑то две.
– Одна задница состоит из двух ягодиц. По‑моему, это очевидно.
– Кто взял мой нож?
– Я‑го… а на какую букву начинается это слово?
– Закрой свой дурацкий словарь, он тебя отвлекает.
– Хватит спорить. Я все решил. Мы наколдовываем вторую лодку. Сейчас же. Тот, кто против, может выйти.
– Куда?
– За борт.
– Не хочу. Я там уже был – там мокро и сыро.
– А разве это не одно и то же? Мокро, мокро, мокро… Сыро, сыро, сыро… А на какую букву они…
– Да закрой ты этот словарь!
Колобков устало почесал нос. Он уже привык к подобному. Когда Каспар, Бальтазар и Мельхиор заводят философскую беседу, это может продолжаться часами. Причем иногда в их белиберде даже слышатся отзвуки былой мудрости. Такие слабые‑слабые, едва ощутимые.
– Мы все решили, колдуем! – рявкнул Бальтазар.
– Сила трех поможет нам! – тряхнул бородой Каспар, снимая колпак.
А Мельхиор ничего не сказал – только резко крутанул и‑визой. Во все стороны хлынули потоки горячего воздуха.
Колобков попятился. У мудрецов над головами вспыхнули разноцветные огни. Три старика взялись за руки и пошли по кругу, словно в хороводе. На палубе прочертилась ярко‑оранжевая окружность, оттуда брызнул ослепительный свет, что‑то бумкнуло, колпак Каспара взмыл высоко в воздух…
И воцарилась тишина. Мудрецы удовлетворенно расцепили руки и подались назад.
А в магическом круге остались вещи. Целая груда всевозможного барахла. Какие‑то тряпки, банки, бутылки, посуда, инструменты, продукты. Словно могучий смерч влетел в супермаркет, побушевал там минутку‑другую и умчался, прихватив с собой добрую тонну товаров.
– Это не лодка, – задумчиво произнес Мельхиор.
– Как это не лодка? А что же тогда?
– Не знаю, но не лодка.
– Это не может быть не лодка. Ведь мы же вызывали лодку. Значит, это должна быть лодка.
– Ты мыслишь логично, но мои глаза говорят мне, что это не лодка.
– В таком случае твои глаза лгут.
– А что говорят твои глаза?
– Не твое дело.
Колобков подошел ближе, с интересом рассматривая нежданную добычу. Секундой спустя к нему присоединились Грюнлау и Зинаида Михайловна.
– Не знаю, кого эти старички ограбили на этот раз, но нам все это пригодится… – пробормотала Зинаида Михайловна. – Петя, крикни мальчиков, пусть помогут перетаскать в трюм.
Колобков лениво кивнул, копаясь в вещах. Пока что ничего особенно интересного – консервные ножи вкупе с консервами, плюшевые игрушки, канцелярские принадлежности, целая груда дешевеньких зажигалок…
– Кажись и вправду супермаркет выпотрошили… – хмыкнул Колобков. – Будет чем поторговать с папуасами… о!..
Он подался вперед и хищно схватил запотевшую жестяную банку.
– Пиво!.. – аж пустил слюну Колобков. – Пиво, пиво, пиво, пиво!!! Гюнтер, смотри, настоящее пиво!
– Но Петер, здесь же всего один банка, – сожалеючи произнес немец. – Как мы ее будем делить?
– Кто первый встал, того и тапки! – резко дернул за кольцо Колобков.
– Петер, ты же есть мой друг! – вскрикнул Грюнлау. – Поделись!
– Извини, Гюнтер, в кругу друзей хлебалом не щелкай!
Отпихивая приятеля палкой, Колобков принялся лихорадочно заглатывать холодный напиток. Грюнлау возмущенно завопил, пытаясь выхватить вожделенную банку.
Однако изжаждавшийся Колобков проявил неожиданные ловкость и силу. Он уже не видел перед собой лучшего друга – его сменил фашист, пытающийся отнять пиво. Захлебываясь и давясь, Колобков что есть силы стукнул Грюнлау палкой по плечу – тот болезненно вскрикнул и отступил.
– Уууууууууу!.. – выдохнул Колобков, сминая пустую банку и благодушно улыбаясь. – Да‑а‑а‑а‑а… Человек не понимает, как прекрасно пиво, пока не лишится его…
– Петер, ты есть habsьchtig…
– Да ладно тебе, Гюнтер, не парься, – дружески приобнял немца за плечо Колобков. – Давай лучше еще пороемся – может, другую банку найдем.
– Но тогда ее выпью я!
– Ну это уж как получится… – отвел глаза Колобков.
Другой банки найти не удалось. Зато Колобков вытащил из кучи кое‑что еще. Сначала ему показалось, что между упаковкой одноразовых тарелок и игрушечным динозавриком торчит перчатка. Потом – что кусок сырого мяса. Но когда он вытянул эту штуку целиком, ухватив за палец…
– Что это?! – взвизгнула и отшатнулась Зинаида Михайловна.
– Рука… – глупо моргнул Колобков. – Отрубленная… Еще теплая…
– Брось сейчас же эту гадость!!!
– М‑да, ну наши деды опять дали стране угля, – задумчиво произнес Колобков, даже не думая бросать руку. – Не повезло же какому‑то мужику…
– Знаешь, Петер, по‑моему, она женская, – наклонился поближе Грюнлау.
– Почему это?
– Ногти крашеные. Маникюр.
– Ну и что? Может, гомик какой‑нибудь!
– Вы что, так и собираетесь ее держать?! – сквозь зубы процедила Зинаида Михайловна. – Выкиньте немедленно!
– Хозяину бы ее вернуть… – почесал в затылке Колобков, но тут же сообразил, насколько глупо это звучит. – Ладно, хрен с ней. Зиночка, выкинь, пожалуйста.
– Не тычь мне это в лицо! – отшатнулась супруга. – Сам выкинь!
– Дайте мне, шеф, – пробасил Гена, аккуратно принимая у Колобкова неприятную находку. – Куда ее прикажете?..
– Да за борт кинь. Пусть рыбы кушают.
Гора предметов, доставленная волшебством неизвестно откуда, продемонстрировала немалое разнообразие. Диву даешься, гадая – в каком же месте могли собраться настолько разные предметы? Чье‑то жилище? Магазин уцененных товаров? Блошиный рынок? Скорее всего, что‑то подобное. В обычных магазинах редко соседствуют посудные ершики и старинные канделябры, фотоаппараты и вельветовые джинсы.
Не подлежит сомнению одно – все это происходит с родной Земли. Три мудреца опять запустили лапу в мир, который некогда покинули.
Копаясь в груде вещей, Колобков наткнулся на занятную штуковину – кожаный пояс с двумя револьверными кобурами. А в них – револьверы с полными патронов барабанами.
Это Колобкова очень заинтересовало. Он примерил пояс и довольно крякнул – тот сошелся на талии так идеально, словно всегда здесь и был. Опираясь на трость левой рукой, Колобков залихватским ковбойским жестом выхватил револьвер и прищурился, целясь в невидимого противника.
– Нравится! – ухмыльнулся он, возвращая оружие в кобуру. – Мое будет!
– Зачем тебе это, Петя? – покачала головой Зинаида Михайловна.
– На всякий пожарный. А то хожу, как чмо, невооруженный.
– Тебе что, Геннадия с Валерием мало?
Телохранители кивнули в унисон, глядя на шефа с некоторой обидой.
– Ну а мало ли что в жизни бывает! – капризно взмахнул ручкой Колобков. – Вон, смотри, что мне негры проклятые с ногой сделали! Оттяпали ведь на хрен, сукины дети! А был бы у меня тогда короткоствол – все могло бы сложиться иначе!
Стефания громко щелкнула хвостом. Колобков только теперь обратил внимание, что чертовка даже не посмотрела на очередное чудачество мудрецов. До сих пор стоит у борта с биноклем. И Чертанов рядом – причем выглядит даже несчастнее обычного.
– Ну?.. – коротко спросил капитан корабля.
– Плывем над Таннином, – спокойно ответила Стефания. – Я решила, что вам следует это знать.
– Надо было сделать крюк, – пробормотал Чертанов, переплетая пальцы. – Надо было все‑таки сделать крюк. Ты могла бы и раньше сказать, что такое Таннин…
– Если хочешь, чтобы кто‑то регулярно предупреждал тебя об опасности, заведи ангела‑хранителя. А я не по этой части. Больше не по этой.
Помогая себе тростью, Колобков проковылял к этим двоим, перегнулся через фальшборт и внимательно посмотрел на воду. Ничего особенного. Вода как вода. Вокруг тоже ничего особенного – только скалистые рифы торчат в нескольких местах.
– Самый малый ход, Василич! – крикнул в сторону рубки Колобков. – На риф не наскочи!
– Не учи кильку плавать, Иваныч! – гаркнул в ответ штурман.
– Ладно, хвостатая, объясняй мне, тупому, – дружелюбно высморкался в воду Колобков. – Что это за байда такая – Таннин?
– Мы сейчас над ним плывем.
– Это я понял. Дальше. Это что – вулкан подводный?
Чертанов нервно засмеялся.
– Серега, хорош над начальством потешаться, – строго посмотрел на него Колобков. – Уволю на хрен. А вы объясняйте уже, гражданка черт. А то я ни хрена вокруг подозрительного не вижу, кроме гребаных островков.
– Эти островки – это и есть Таннин, – усмехнулась Стефания. – Та его часть, которая видна.
– В смысле?
– Таннин – это исполинское чудовище, спящее на дне океана. Он на семь восьмых зарылся в землю, но он так огромен, что его спинные шипы все равно торчат из воды.
– Кххххххх… – отвисла челюсть у Колобкова. – Вот это ж ни хрена себе черепашка!
– Почти сорок километров в высоту. И примерно сто сорок – в длину.
– А в ширину? – зачем‑то спросил Колобков.
– Столько же. Таннин круглый. Если смотреть издалека, он действительно похож на огромную черепаху. С лапами и хвостом.
– А головы что, нет?
– Есть. И пасть тоже есть. Такая огромная, что поместится целый остров.
Колобков невольно сглотнул, уже совершенно иначе глядя на скалистые рифы, медленно плывущие мимо бортов. Шипы панциря колоссального чудовища. Чудовища, способного уничтожить всю Москву, просто усевшись на нее задницей.
– А он… не опасный? – как‑то очень жалобно спросил Колобков.
– Не бойся, – с легким презрением посмотрела на него Стефания. – У Таннина сейчас период спячки. Он девять тысяч лет спит, а потом девять тысяч лет бодрствует. Вот когда он проснется, то выкопается и…
– Уплывет?..
– Улетит.
– Такая громадина?! У него что, и крылья есть?!
– Нету.
– Тогда как…
– Таннин – хтоническое чудовище. Ты даже не представляешь, что это такое, смертный. Даже не представляешь, на что эти монстры способны…
– И мне это все равно, – перебил ее Колобков. – Когда эта Тортилла проснется?
– Таннин спит уже семь тысяч лет. Осталось еще две тысячи.
– И не раньше? У него будильник точный?
– Ну, плюс минус несколько сотен. Но в ближайшее тысячелетие точно не проснется.
– А он не заворочается во сне? Не захрапит?
– Последний раз Таннин ворочался сто пятьдесят лет назад. Это породило колоссальную волну цунами, обрушившуюся на близлежащие острова и снесшую все прибрежные поселения. Кстати, именно из‑за Таннина на всех ближайших островах почти никто не живет. Исключение – У‑л’тра‑лет, но л’тра умеют защищаться от стихийных бедствий.
– Нет, надо было все‑таки сделать крюк… – пробормотал Чертанов, глядя вокруг несчастным взглядом.
– Поздно пить боржоми, когда почки отвалились, – угрюмо произнес Колобков.
«Чайка» взяла самый малый ход. Никому неизвестно, как много воды лежит между корабельным днищем и спиной исполинского чудовища. Сесть на мель в таком месте – хуже и не придумаешь.
За бортом проплывают все новые скалистые островки. Одни совсем небольшие – так, рифы, едва торчащие из воды. Другие довольно крупные. Спинные шипы Таннина неодинаковы по размеру.
И невольно задумываешься – а нет ли у него и других шипов, еще меньше? Не напорется ли «Чайка» на один из таких рифов, скрытых под водой?
Колобков беспокойно курсирует взад‑вперед, от борта к борту, помогая себе тростью. У правого борта его неизменно встречают разнесчастный Чертанов и ехидно скалящаяся Стефания. У левого – побледневшая до полусмерти супруга и что‑то бормочущий на родном языке Грюнлау. По пятам за шефом чеканят шаг телохранители, а следом за ними семенит здоровенный беркут.
Спокойными остались только дети, которые пока просто не в курсе дела. Все четверо сейчас где‑то в недрах яхты, занимаются своими делами. Кажется, в куче добра, наколдованного мудрецами, они нашли нечто очень для себя ценное. Видеоприставку или что‑то наподобие. Колобков не вглядывался.
И, конечно же, Каспар, Бальтазар и Мельхиор тоже не проявляют волнения. Им никто ничего не сказал. Но даже если сказать – вряд ли эта троица хоть чуть‑чуть обеспокоится по такому пустячному поводу.
Ведь это же не Таннин украл их бесценную башню – так чего же о нем тревожиться?
– Я не знаю, что вы делаете, но вы делаете это неправильно, – брюзгливо заявил Бальтазар, глядя на снующего туда‑сюда Колобкова.
– А?! Что?! – встрепенулся Каспар. – Я требую немедленно объяснить мне, что здесь… хррр‑пс‑пс‑пс…
– Под нами большая черепаха, – неожиданно заявил Мельхиор.
Колобков напряженно замер. С каким удовольствием он бы сейчас шарахнул этого старого негра палкой!
Останавливает лишь то, что Мельхиор этого даже не почувствует. В него можно смело стрелять хоть из пушки.
– Откуда ты знаешь, что под нами большая черепаха? – усомнился Бальтазар, поворачиваясь к Мельхиору.
– Я слышу, как она говорит со мной.
– Да? И что она говорит?
– Не знаю. Я не понимаю языка черепах.
– Другого я от тебя и не ожидал. Тогда сам ей что‑нибудь скажи.
– Что?
– Что‑нибудь.
– Скажите, что я не отказался бы попробовать черепашьего супчика! – встрепенулся Каспар.
– Ладно, – добродушно кивнул Мельхиор, закрывая глаза и начиная утробно мычать.
Колобков схватился за сердце. Не находя слов, он вскинул трость, сам не зная, что собирается сделать – наорать ли на мудрецов или просто запустить в них чем‑нибудь тяжелым.
Но в следующую секунду он думать об этом забыл. Потому что палуба резко ушла из‑под ног, отшвыривая собственного владельца к борту.
Чертанов тоже не удержался в вертикальном положении, кубарем покатившись куда‑то вниз. Зинаида Михайловна тонко закричала, вцепившись в поручни. Гена и Валера тревожно загудели, широко расставив ноги, стоя спиной к спине. Угрюмченко забил крыльями, взмывая высоко в воздух.
– Доигрались, дурачье?! – взвыла Стефания, усаживаясь на фальшборт, как кошка на забор. – Таннин в гневе! Он пробуждается!!!

Глава 7

Море на глазах чернеет. При полном отсутствии ветра волны ходят ходуном, превращаясь в огромные буруны. Дикое зрелище – в воде шторм, в воздухе штиль. Сорокаметровую яхту крутит и подбрасывает, как крошечную скорлупку. Через борта переливаются целые потоки, палубу захлестывает.
А скалистые рифы вокруг дрожат и трясутся, как при сильнейшем землетрясении. Под водой видно какое‑то движение, там медленно ворочается туша колоссальных размеров…
– Деды!!! – взмолился Колобков, безуспешно пытаясь подняться на ноги. – Деды, мать вашу, ну скажите вы этой Тортилле, что пошутили! Что ж вы вечно творите‑то?!!
– Петр Иваныч, если он вынырнет, нас можно будет намазывать на стенку! – страдальчески воскликнул Чертанов, ползя по палубе. – Что делать‑то?!
– Не знаю! Фанька, у тебя идеи есть?!
– Целая куча, – пожала плечами чертовка. – И все идиотские.
Очередной вал поднял яхту на высоту двадцатиэтажного дома. Воздух прорезал дикий крик Зинаиды Михайловны. К нему присоединились вопли выбравшихся на палубу детей. Снизу слышен стук и грохот – незакрепленные предметы в каютах летают от стены к стене.
В Колобкова врезалось что‑то тяжелое и пушистое. Гигантский хомяк Рикардо, не удержавшись на накренившейся палубе, проехал вдоль всей яхты – от кормы к носу.
Однако не хомяк стал последней каплей. Гораздо больше Колобкова взбесило отношение ко всему происходящему мудрецов. Они даже не потрудились встревожиться. Их тоже прокатило по ходящей ходуном палубе – сейчас у одного из бортов шевелится настоящий клубок рук, ног и голов.
Но этот клубок совершенно спокойно ведет очередную философскую беседу. Судя по доносящимся обрывкам, мудрецы обсуждают, сколько ложечек сахара нужно положить в бочку чая, чтобы стало сладко.
– Учитель Фугодаши! – постучала Бальтазара по плечу Стефания. – Учитель Фугодаши!
Старый китаец повернул к ней голову и презрительно скривил губы.
– Учитель Фугодаши, вы тут не видели толстую книгу?
– Словарь этого старого дурака, что ли? – брюзгливо спросил Бальтазар. – Я на нем сижу. И он жесткий. Мне неудобно.
– Тогда отдайте его мне, пожалуйста.
– А на чем же я буду сидеть?
– Учитель Фугодаши, пожалуйста, отдайте мне книгу, – настойчиво попросила Стефания.
– Если я это сделаю, ты оставишь меня в покое?
– Обещаю вам.
– Тогда забирай. И убирайся.
Стефания сцапала Орто Матезис Сцентию и принялась бешено листать страницы. К ней кое‑как подполз Колобков, одной рукой опирающийся на трость, а другой – на Валеру.
– Рецепт динамита ищешь? – срывающимся голосом спросил Колобков, заглядывая чертовке через плечо. – Или чертежи баллистической установки?
– Я ищу статью про Таннина, – процедила Стефания. – Она обязательно должна здесь быть. И там обязательно должен быть способ его успокоить.
Колобков уронил голову на грудь, надувая щеки. Ему стало плохо. Вообще, глава семейства Колобковых еще ни разу не жаловался на вестибулярный аппарат… но и посреди моретрясения он еще ни разу не оказывался.
– Валерыч, помоги, – с трудом выговорил Колобков, перегибаясь через борт.
Телохранитель бережно придержал шефа под локоть. В бушующий океан низвергнулся поток дурно пахнущей жижицы. Колобков посмотрел на пенные буруны мутным взглядом и подумал, что еще немного – и яхта перевернется вверх тормашками. Или наконец‑то врежется в один из бесчисленных рифов‑шипов.
– Нашла! – радостно воскликнула Стефания, перегибая книгу об колено. – Таннин! Тэк‑с, тэк‑с… ага! Слабости и уязвимости! Я знала, что что‑нибудь здесь найдется!
– Колись быстрей, – прохрипел Колобков, едва держась на ногах.
Стефания бегло просмотрела страницу, испещренную мелким текстом, громко прищелкнула хвостом и воскликнула:
– Тащите сюда бензин, быстро! И лейте его в море!
– Это нафига еще?! – заморгал Колобков.
– Слышь, девчурка, а откуда у нас тут бензин‑то? – присоединился парящий над палубой Угрюмченко. – Это те не «жигуль»! У нас тут дизель! И горючка вся дизельная!
– Она из нефти?
– Что?..
– Я спрашиваю, дизельное топливо делают из нефти?
– Ну дык… Из чего ж его еще делать?
– Тогда тоже годится. Хоть бензин, хоть керосин, хоть мазут, хоть дизельное топливо. Любой нефтепродукт подойдет.
– Геныч, Валерыч, тащите! – скомандовал Колобков. – А для чего оно нам, кстати?
– Пленка! Нефтяная пленка на воде! Для Таннина пары нефти или ее производных – как для людей валерьянка! Он успокоится и перестанет ворочаться!
– Дак сколько ж ему той горючки надо?! – возмутился Угрюмченко. – Он же с Крым размером!
– Хватит совсем чуть‑чуть! Пары тысяч литров будет достаточно!
– Ни фуя ж себе чуть‑чуть! Это ж половина бензобака!
– Да выливай хоть все, Петрович, на жизнях не экономят! – взмолился Колобков.
– К тому же из‑за эффекта поверхностного натяжения волны станут более пологими, – добавила Стефания. – Море немного успокоится, и мы сможем сбежать, пока Таннин не опомнится и не поймет, что его обманули.
– А он вдогонку не бросится?
– Не должен.
Под руководством седоперого беркута от топливных танков были протянуты шланги. При виде горючки, хлещущей в океан, сердце пожилого механика болезненно екнуло. Трудно даже представить горе сильнее этого.
Разбитая бутылка водки разве что.
– Все не выливайте! – тревожно просил Угрюмченко, глядя на орудующих шлангами телохранителей. – Ребятки, вы только все не выливайте! На чем же мы потом идти‑то будем, а?!
Колобков угрюмо кивнул, думая о том же самом. Неизвестно, сколько еще предстоит ходить по эйкрийским водам. А раздобыть на этих дикарских островах дизельное топливо или его аналог…
Одно утешает – Таннин действительно успокаивается. Рифы перестают дрожать, замирают неподвижно. Волны на глазах уменьшаются, яхту уже не швыряет туда‑сюда, как на бешеном быке. Шторм стихает.
Говорят, что капля никотина убивает лошадь. Двух тысяч литров высококачественного нефтепродукта хватило, чтобы утихомирить хтоническое чудовище колоссальных размеров.
– Радуйтесь, что это Таннин, а не Варрох, – вздохнула Стефания, глядя вдаль. – Варроха нефть, наоборот, раздражает. Если бы тут был Варрох, он бы так взбесился, что сокрушил бы всю Юберию.
– Про Варроха не рассказывай, – потребовал Чертанов. – Каждый раз, когда ты рассказываешь про что‑то плохое, оно тут же и происходит.
– Это когда такое было?
Чертанов ничего не ответил – только поежился. В глазах отразился первобытный ужас. Меж стихающих волн на миг промелькнуло… Чертанов в страхе прикрыл глаза ладонью.
Когда он ее убрал, там уже ничего не было.

За ужином царило молчание. Все сидели подавленные, до сих пор прокручивая в головах ужасную картину вставшего на дыбы океана. Исполинское чудовище Таннин благополучно осталось за кормой, но забудется оно еще очень не скоро.
– Да уж… – вздохнул Колобков, накладывая на блин черную икру. – Да уж…
– Это точно… – присоединился Чертанов, дрожа всем телом.
– И горючки с гулькин нос осталось… – заметил Угрюмченко, безуспешно пытаясь есть икру орлиным клювом. – Да что ж за чертовщина такая, чего ж мне неудобно‑то так?!
– Чертовщина здесь ни при чем, – огрызнулась Стефания. – А с топливом… вы что, уже забыли про остров с цетановыми деревьями?
На нее воззрились с явным недоумением.
– Ну я же вам только позавчера рассказывала! – всплеснула руками чертовка. – На пути к Порт‑Вариусу есть остров, на нем растут деревья, в которых течет цетан! Отличное дизельное топливо!
– А‑а‑а! – хлопнул себя по лбу Колобков. – Эх ты, память дырявая! И вправду забыл! Слышь, Петрович, не кисни! Все нормально у нас будет, оказывается! Заправим баки!
– Это березовым соком, что ли? – усомнился механик. – Эх, Иваныч, сомнительно мне что‑то… Не верится что‑то в такой ералаш…
– Петрович, ты в зеркало посмотрись. У тебя крылья и клюв. И тебе еще во что‑то не верится?
Угрюмченко встопорщил перья на затылке и с силой ударил клювом по блину. Фарфоровая тарелка издала жалобный звук и треснула.
– Замечательно, – сухо произнесла Зинаида Михайловна. – Еще одна тарелка.
– Звиняй, хозяйка, – смущенно вжал голову в плечи Угрюмченко. – Не нарочно.
Мадам Колобкова только махнула рукой. Она уже смирилась с постоянной гибелью посуды. Те же мудрецы бьют чашки и блюдца чуть ли не ежедневно. Бальтазар однажды откусил от тарелки кусок. Каспар запихал десяток чашек в свой колпак, и те бесследно испарились. Мельхиор вообще в последнее время взял моду швырять посуду за борт. Просто так – послушать, как она булькает.
Бальтазар тем временем извлек из банки маринованный огурчик. Брезгливо его понюхал. Вынул из кармана кривой нож, высунул язык набок и принялся мелко‑мелко строгать огурец. Нарезав, ссыпал зеленые кубики в свернутый кульком блин. Несколько секунд подозрительно смотрел на него, а потом торопливо запихал в рот и принялся озираться, бросая туда‑сюда параноидальные взгляды.
– Ешьте спокойнее, дедушка, – устало произнесла Зинаида Михайловна. – Не бойтесь, не отнимут.
– Как называется эта еда? – спросил Бальтазар, утирая масленые губы.
– Блины.
– В следующий раз приготовь оладьи.
– А вы любите оладьи, дедушка?
– Ненавижу.
– Тогда чем же они лучше блинов?
– Блины я ненавижу еще сильнее.
– А вы хоть что‑нибудь любите?
– Себя.
– А из еды?
– Я не ем себя.
– А зря, кстати! – воскликнул Мельхиор, жадно грызя ногти на ноге. – Ты попробуй!
– Хррр‑пс‑пс‑пс… – громко произнес Каспар, роняя голову на грудь. Недоеденный блинчик вывалился у него изо рта.
Бальтазар и Мельхиор внимательно посмотрели на соседа по столу. А потом, не сговариваясь, схватили с его тарелки последний блин.
– Отдай, я первый взял, – потребовал Бальтазар.
– Нет, я первый.
– Да, но ты его украл. Это не считается.
– А ты разве не украл?
– Я имею на это право.
– Не имеешь. Никто не имеет право красть у других.
– Я имею. К тому же он умер, еда ему больше не нужна.
– Он еще жив.
– Жаль. Ты уверен?
– Он храпит.
– А кто сказал, что мертвые не храпят?
– Я никогда не видел храпящего мертвеца.
– Это не доказательство.
– А ты что, видел?
– Нет, не видел. Но это тоже не доказательство.
– А по‑моему, доказательство. По‑моему, если какую‑то вещь не видел никто на свете, то ее и не существует.
– А твои мозги кто‑нибудь видел?
– Заткнитесь немедленно, молокососы! – рявкнул проснувшийся Каспар. – И уберите руки от моих блинов!
– Вот видишь, чего ты добился? – зло прищурился Бальтазар. – Он из‑за тебя воскрес. Из‑за тебя.
– Я и не умирал, идиот!
– А жаль.
Мельхиор растянул улыбку до ушей и снова принялся грызть ногти.
– Прекрати это! – прорычал вконец обозленный Бальтазар. – Прекрати сейчас же, не доводи меня!
Мельхиор обиженно надулся.
– За что ты на него так злишься? – пропыхтел Каспар, снимая колпак и надевая вместо него тарелку.
– Он грыз ногти!
– Ну и что? Это некультурно, конечно, но зачем же так злиться?
– Он грыз МОИ ногти!
– Свои я уже все сгрыз, – обиженно сказал Мельхиор.
– Тогда грызи у него! – ткнул в Каспара Бальтазар.
– У него я тоже уже все сгрыз.
– Что?! – всполошился Каспар, шевеля босыми пальцами ног. – Когда ты успел?!
– Сегодня утром.
– Но я этого не видел! Как я мог этого не заметить?
– Ты спал.
– А‑а‑а… Тогда понятно… Вечно я пропускаю все самое интересное…
Колобков весело гыгыкнул, намазывая икру на очередной блин. Все‑таки есть в этой троице и положительные моменты. Вполне успешно заменяют телевизор, например.
– Как думаешь, Серега, они сегодня подерутся или как? – подтолкнул Чертанова локтем начальник.
Чертанов ничего не ответил. Он уже битый час водил ложечкой по часовой стрелке. Сахар давным‑давно растаял, а чай остыл, но Чертанов этого не замечал.
Перед глазами по‑прежнему стоит спина Таннина, на секунду показавшаяся между волнами. Бурая осклизлая поверхность, похожая на китовую шкуру. Ужасные шипы, способные протаранить линкор, задев его одним краешком. И то темное поблескивающее пятно, в котором Чертанов увидел свое отражение…
Это не мог быть глаз. Не мог. Глаза не растут прямо посреди панциря.
Но что же тогда это было такое?
– Откуда эта громадная черепаха вообще взялась? – спросил он в никуда.
– Таннин?.. – переспросила Стефания. – Оттуда же, откуда и все хтонические чудовища.
– И откуда?
– Родился, ясное дело. Очень‑очень давно.
– А это кто ж его родил? – заинтересовался Колобков. – Другая Тортилла?
– Хтонические чудовища рождаются в процессе Творения, смертный. Когда демиург создает новый мир, на относительно небольшом пространстве кипит огромная, фантастическая мощь. Громадный слой Хаоса плещется и бурлит, обретая упорядоченность в руках демиурга и постепенно становясь новым миром. Но часть хаотической энергии всегда «уходит в осадок». Как стружка при производстве мебели. Вот из этой «стружки» и появляются на свет исполинские монстры колоссальной мощи – хтонические чудовища. Иногда демиург сразу же их и уничтожает, но чаще на них просто не обращают внимания. Нередко хтонические чудовища становятся первыми владыками новорожденного мира – некоторые даже обретают «дикую» божественность…
– Уй‑йё‑мм!.. – прервал ее болезненный вскрик. Стефания мгновенно замолчала, возвращаясь к еде.
Гешка, младший из близнецов Колобковых, уронил вилку и схватился за щеку. Проклятый зуб ноет уже второй день, но до этого боль была умеренной, и он никому не говорил. А теперь вот хлебнул горячего чая, и в дупло словно вонзили раскаленную иглу.
Старший брат покровительственно хлопнул его по плечу. Конечно, пятнадцать минут – очень небольшая разница в возрасте, но Вадик никогда о ней не забывал. Хотя и внимание тоже не акцентировал – Колобков‑старший этого не одобряет.
В семье все равны. Отец – самый главный, но остальные равны. Кроме матери, конечно. Мать – на втором месте после отца. А остальные все равны. Правда, теща тоже не в счет – ее место где‑то в районе домашних животных, рядом с кусачим хомяком.
Колобков так и не решил окончательно, кто из этих двоих раздражает его сильнее.
– Что с тобой, мальчик? – заинтересовался Бальтазар, бочком пододвигаясь к держащемуся за щеку Гешке.
– Жуб болит… – страдальчески ответил мальчишка.
– Надо содой пополоскать, – сказал Зинаида Михайловна, тревожно заглядывая сыну в лицо. – Света, разведешь соду?..
– Да нет, вырвать надо просто, – хмыкнул Колобков.
– Ыым!.. – испуганно отшатнулся Гешка.
– Позвольте я помогу! – потер руки Бальтазар. – Не нужно ничего вырывать, можно поступить гораздо проще! Специально на такой случай у меня есть замечательная настойка! Один глоток – и зубная боль моментально проходит!
– Серьезно? – заинтересовался Колобков. – Евгений, ты как, рискнешь попробовать?
Гешка часто закивал, впервые глядя на дряхлого китайца с некоторой симпатией.
– Правда, есть один небольшой побочный эффект… – задумчиво произнес Бальтазар, доставая из кармана флакончик пузырящейся вишневой жидкости. – Но это уже мелочь. Пей, мальчик.
– Какой побочный эффект? – подозрительно прищурился Колобков, отодвигая сына себе за спину.
– Ослепнешь. Пей, мальчик. На здоровье.
– Ы‑ы!.. – в ужасе отшатнулся Гешка.
Симпатия из взгляда бесследно испарилась.
Птичьи глаза Угрюмченко заволокло белесой пленкой. Он стал прикидывать, что хуже – ослепнуть или превратиться в беркута.
По зрелому размышлению механик решил, что лучше быть зрячим орлом, чем слепым человеком, и на этом успокоился.
Петр Иванович Колобков никогда ничего не откладывал в долгий ящик. Мысль пришла – решение принято – дело сделано. Недолго думая, он усадил болящего отпрыска на стул и распорядился держать пациента за руки. Не обращая внимания на протестующий вой и плотно зажатый рот, Колобков навострил толстую вощеную нитку, сделал петлю и примерился надеть ее на больной зуб.
Гешка отвернул голову, совершенно прекратив выть, но зато сжав губы так, что рот превратился в тончайшую линию. Колобков строго нахмурился, легонько хлопнул сына по щеке и приказал:
– Так, ты мне тут не дуркуй. Сам себе хуже делаешь. И без зуба люди живут. Мне вон, глянь, ногу оттяпали – а я ничего, жив‑здоров.
– Так новый‑то уже не вырастет! – запротестовал Гешка, стараясь говорить, не разжимая челюстей. – Это ж коренной!
– Ну и фигли, что коренной? У меня в пасти, глянь, два стальных и золотой. Вот этот еще по молодости в драке выбили, вот этот дантист‑сука вырвал, а этот…
– Пап, да ты уж сто раз рассказывал, – буркнул Вадик, глядящий на брата с искренним сочувствием.
– И в сто первый расскажу. Слушайтесь папку, если не хотите с голоду помереть.
– А чего это мы с голоду помрем?
– Ну так я ж вас обеда лишу. И ужина. И вообще крутитесь сами, как знаете. Раз уж такие умные, что батька вам не указ.
– Рвите! – отчаянно выпалил Гешка, зажмуривая глаза и раскрывая рот.
Лучше уж лишиться зуба, чем выслушивать получасовую нотацию.

Глава 8

Колобков присвистнул, задирая голову как можно выше. После рельса в небесах и черепахи размером с Крым он начал думать, что архипелаг Кромаку ничем не сможет его удивить. Однако километровый столб, торчащий посреди океана, заставил расстаться с этой мыслью.
Самый обыкновенный столб на первый взгляд. Похож на телеграфный. Только не деревянный и не металлический, а из странного голубоватого вещества. Гладкий, ровный, блестящий. Вершины не видно – теряется в заоблачной выси.
– Там наверху есть площадка, – безразлично сообщила Стефания, облокотившись на фальшборт. – А на ней живет человек.
– Там кто‑то живет?! – выпучил глаза Колобков.
– Не хочешь, не верь.
– Да я верю, верю, только… Серега, вот ты когда‑нибудь такое видел?
– Сами же знаете, что нет, – огрызнулся Чертанов.
– Серега, не огрызайся. Слышь, Фанька, а что это вообще за нафиг? На кой оно тут торчит? Кто там наверху сидит? И какого лешего он там делает?
– Не знаю.
– Как это не знаешь?
– Так вот и не знаю. Информация отсутствует. Если интересно, поищи у Мельхиора в книге. Там все есть. Теоретически.
– Так я ж не найду. Там даже оглавления нет.
– Твои проблемы. Вы мне не платите – я вам помогать не обязана. Тем более со всякими глупостями.
– Ну и ладно, – пожал плечами Колобков, провожая взглядом уплывающий вдаль столб. – Не особо‑то и хотелось. Дай лучше карту – посмотрю, что у нас там…
Цетановый остров выплыл из белой дымки, застилающей горизонт, вскоре после утренней вспышки тепория. Эйкрийское утро – это не земное утро, подступающее мягко и аккуратно. Рассвет на Эйкре наступает резко и внезапно, словно звон будильника. От него не удастся спрятаться за задернутыми шторами и закрытыми ставнями. Замуруйте себя наглухо тройным слоем кирпича – тепорий все равно никуда не денется.
Островок оказался совсем небольшим и очень каменистым. Узенький пляж без единой песчинки, зато с огромным количеством гальки. Крохотная рощица на два‑три гектара. На берегу вкопана потемневшая доска с закорючками.
– Серега, переведи, – потребовал Колобков, рассматривая непонятную надпись.
– Здесь покоится… это могильная плита, Петр Иванович, – равнодушно ответил Чертанов. – Похоронен кто‑то.
– А зовут его как?
– Имя неразборчиво.
– Ладно. Деды, остаетесь на пляже, ясно?
Каспар, Бальтазар и Мельхиор посмотрели на Колобкова мутными взглядами. Их выпустили на берег размять ноги, но они не слишком обрадовались прогулке. Вот хумах Лайан Кграшан сразу воспользовался возможностью и куда‑то исчез. В последнее время он вообще редко попадался на глаза людям.
– А зачем мы здесь будем? – проблеял Каспар.
– Неважно. Сидите здесь. Ждите.
– Кого ждать?
– Меня. Ждите, когда я за вами приду.
– А кто ты такой?
– Петр Иваныч я. Ясно? Ждите Петра Иваныча.
Мудрецы закивали, как китайские болванчики. Колобков поскреб лысину, гадая – что эти чокнутые усвоили из его слов? С ними никогда нельзя быть в чем‑то уверенным.
Стефания не соврала. В лесу действительно растут деревья с чистейшим цетаном вместо сока. Превосходным углеводородным продуктом, вполне способным заменить дизельное топливо.
На первый взгляд – самые обыкновенные деревья. Похожи на приземистые сосны, только кора необычного серебристого цвета. Но стоит эту кору пробуравить…
Колобков лично убедился в качестве продукта, вонзив в ближайший ствол коловорот. Подставил кружку под струйку и принюхался к противной, но такой знакомой вони.
– Чуете, хлопцы, родиной повеяло! – едва не прослезился Угрюмченко. – Вот у нас на подлодке точно так всегда пахло…
– А чтой‑то она такая желтая? – придирчиво колыхнул кружку Колобков. – Это так положено?
– Там еще всякие растительные примеси, – пожала плечами Стефания. – Перед тем, как заливать в бак, надо процедить.
– Ладно, процедим.
Убедившись в наличии драгоценного топлива, Колобков задумался на несколько секунд, а потом живо соорудил цетановый конвейер. В молодости он любил угоститься березовым соком, и прекрасно умел его добывать.
Себе и Грюнлау Колобков доверил самую важную часть. Срезать кору и проделывать отверстия. Сам Колобков для этой цели вооружился дрелью, а Грюнлау вручил коловорот. К сожалению, других подходящих инструментов на судне не нашлось.
Зинаида Михайловна и Света занялись вторым этапом. Нарезать из марли ленточки и аккуратно вкручивать их в каплющие цетаном отверстия. А другой конец – в горлышко бутылки.
Бутылки довольно быстро закончились. Поэтому близнецов Колобковых отрядили таскать с «Чайки» любые более‑менее пригодные емкости. Все, что только найдется. Топливо – это не березовый сок, здесь парой литров не обойдешься.
На борту тем временем Гена и Валера под руководством Угрюмченко соорудили очистительный фильтр для добытого цетана. Вадик и Гешка без устали носились туда‑сюда, доставляя полные бутыли и забирая пустые.
А Чертанову поручили вести учет. Выдали кисть и банку с краской – помечать уже обработанные деревья. Ярко‑красной полосой вокруг всего ствола – чтобы издалека было видно.
– Папа, а мне что делать? – подергали Колобкова за рукав.
– Олечка моя хорошая, тоже помогать хочет! – умилился отец, выключая дрель. – Тебе самая важная работа. Возьми с собой тетю Фаню и набери мне в лесу шишек. Только далеко не отходи. И не потеряйся. И если тетя Фаня тебе чего подписать предложит – сразу убегай и ори во всю ивановскую, зови папку.
– Шишки собирать?.. – разочарованно протянула Оля. – Это разве самое важное?..
– Конечно, самое важное! Мне эти шишки вот так вот нужны! – провел рукой по горлу Колобков.
– А зачем?
– Как это зачем?! Домой! Мы, может, когда‑нибудь все‑таки вернемся – так я эти шишки в дело пущу!
– В какое дело?
– Плантацию устрою! – жадно потер ладони Колобков. – Решу мировую энергетическую проблему! И стану самым главным нефтяным магнатом!
– А‑а‑а! – сообразила Оля. – Здорово!
– Еще б не здорово. Батька у тебя головастый. Давай, Олюнчик, шнель, шнель за шишками!
– А куда их собирать?
– Куда… куда… да вон в ту корзинку!
Корзинку, валяющуюся на пляже, тоже приволокли с «Чайки» Вадик и Гешка. Охваченные охотничьим азартом, они перекопали всю яхту, снесли на берег все сосуды, а затем взялись за сумки, мешки, пакеты, корзины… и продолжалось это, пока не заметил отец. Колобков тут же рявкнул на отпрысков, скомандовав таскать все обратно. Вадик с Гешкой неохотно поплелись возвращать неправильные емкости на место, но по дороге куда‑то запропастились.
Колобков на миг задумался, где эти двое потерялись, но потом махнул рукой. Не иначе опять в компьютер играют. Или поплавать решили. Пляж тут, правда, для купания неподходящий – на дне сплошные камни, хоть ботинки надевай. Но Колобковы‑младшие – ребята бойкие, им такая ерунда не в помеху.
– Петр Иванович, я всё, – отрапортовал вернувшийся Чертанов.
Колобков рассеянно кивнул, глядя на заляпанного краской сотрудника. Но потом спохватился:
– Как это всё? Серега, ты мне тут не юли. У тебя задача какая была? Помечать обработанные стволы. Ты закончишь, когда мы все закончим.
– А я рационализацию провел. Отметил каждое дерево красным кружком. Вы когда кору срезаете, срезайте в тех местах, где покрашено. И сразу видно – если краски на дереве нет, значит, с ним уже закончили.
– Ну Серега, ну молодец! – склонил голову набок Колобков. – Придумал очередную дурь. И лишь бы не работать, лишь бы не работать… Щас вот мы с Гюнтером будем твою кору обнюхивать, искать – а где это Сергей… э‑э‑э… тебя как по батюшке?
– А вы что, забыли?
– Забыл. В общем, не будем мы твои дурацкие метки искать. Быстро взял кисть в зубы и пошел выполнять первоначальные инструкции. И чтоб без самодеятельности мне. А то…
– Уволите?
– На берег спишу, – осклабился Колобков.
– Тогда без переводчика останетесь.
– Это я переживу. У меня теперь хуймяк есть не в меру разговорчивый. А вот ты переживешь тут на островах один? Среди негров‑каннибалов?
– Они не все каннибалы.
– Зато все – негры! Хы‑хы‑х!.. И вообще, Серега, чего ты со мной споришь вечно? Я тебе начальник или хвост собачий?
– Но я же ведь…
– Серега, я тебе ножный массаж лица сделаю, если не заткнешься!
Чертанов скривился и неохотно поплелся мазать деревья краской. Он‑то уже настроился полежать до вечера в тенечке, пока остальные трудятся. Еще ведь радовался своей сообразительности – быстренько обегал весь островок, мазнул по каждому стволу, и все, свободен.
Хотя мог бы и вспомнить, что с Петром Ивановичем такие выкрутасы не проходят. Ему не столько важен результат, сколько напряженный рабочий процесс. Бездельничающий подчиненный – как мозоль на глазу.
– Кислый ты какой‑то в последнее время, Серега! – крикнул вслед Колобков. – Как в воду опущенный ходишь! Депрессия, что ли? Или сушняк замучил?
Чертанов обернулся, хотел что‑то сказать, даже открыл было рот… но передумал. Шеф все равно не поймет. Он‑то по жизни оптимист – ногу потерял, и то не особо расстроился. Как ему объяснить, что нормального человека всякие злоключения поневоле выбивают из колеи? Чудом спасшись из людоедского котла, Чертанов окончательно понял – ему такая жизнь не нравится.
С каждым днем настроение портится все сильнее. И конца этому не видно.
А на каменистом пляже стоит тишина. Каспар, Бальтазар и Мельхиор молча сидят рядком и смотрят на воду. Им уже давно наскучило сидеть без дела. Каспар, как обычно, заснул, Мельхиор играет с разноцветной галькой, а Бальтазар перебирает тоненькие бутылочки.
– Уйдем, – предложил Мельхиор, поднимаясь на ноги.
– Мы не можем, – проворчал Бальтазар.
– Почему?
– Ждем Петра Иваныча.
– Верно, – неохотно согласился Мельхиор, усаживаясь обратно.
Посидев еще немного, он беспокойно повертел головой, наморщил нос и спросил:
– А кто это такой – Петр Иваныч?
– Не знаю, – хмуро ответил Бальтазар.
– А зачем мы его ждем?
– Не знаю.
– А ты хоть что‑нибудь знаешь?
– Я знаю, что ты идиот.
– Это неправда.
– Это правда. Ты полный идиот.
– Почему?
– Это аксиома. Принимается без доказательств.
– А?! Что?!! – вскрикнул проснувшийся Каспар. – Что происходит?!
– Ничего не происходит. Спи.
– Нет, я требую немедленно объяснить мне, что здесь про… хррр‑пс‑пс‑пс…
Стефания дель Морго задумчиво прищелкнула хвостом, тоже перебирая блестящие камешки. Колобков пытался и ее припахать к сбору цетана, но чертовка наотрез отказалась. Она предпочла просто сидеть на пляже, смотреть в никуда и в бесчисленный раз прокручивать в голове слова, которыми ее встретит инспектор Небирос. Страшно даже представить, в какой ярости он будет, когда блудная сотрудница наконец‑то окажется в пределах досягаемости.
– Опять кучу бумаги изведет… – пробормотала себе под нос Стефания.
Плохо быть чертом первого ранга. Очень плохо. Никаких привилегий, никаких возможностей. Имея второй ранг, можно хотя бы послать депешу в Адскую Канцелярию, запросить служебный транспорт. А обладатель третьего ранга и выше может просто щелкнуть хвостом – и уже снова дома, в Аду. Но первый ранг – это мелкий чиновничек, ничтожный клерк, имя которому – легион.
И в ближайшую тысячу лет – никаких перспектив для повышения.
Стефания покатала пальцами ног круглую гальку. Завистливо подумала о седьмом ранге инспектора Небироса. Сколько тысячелетий старик корпел за своим столом, прежде чем дослужился до нынешнего положения? Трудно даже представить, сколько задниц ему пришлось лизнуть, продвигаясь по служебной лестнице, сколько подарочков преподнести.
Одно радует – восьмого ранга Небиросу уже не получить. Поднявшись до седьмого, матерый черт слегка зарвался. Решил, что теперь ему сам Вельзевул не брат. И допустил одну фатальную ошибку, перейдя дорогу кое‑кому вышестоящему.
Забывшему свое место чиновнику быстро объяснили, почему он неправ. Понизить не понизили, но недвусмысленно намекнули, что о дальнейшем повышении можно забыть навсегда. Носить теперь Небиросу седьмой ранг до гаврииловой трубы. А он так когда‑то облизывался на восьмой…
На девятый, конечно, не надеялся даже в самых сладких грезах. Девятый ранг – это князья тьмы. На такую вершину жизнь положи – не вскарабкаешься.
– Фанька! – послышалось сзади. – Фанька, подсоби!
– Оставь меня в покое, смертный, – вяло огрызнулась чертовка. – Я в депрессии.
Колобков удивленно моргнул. Какая тут может быть депрессия, когда работа кипит? Все трудятся, пашут, как негры на плантациях, а отдельные несознательные личности отлынивают! Просто возмутительно.
– Ну ты это… не отлынивай… – недовольно пробубнил он, меняя в дрели сверло. – А то жрать все горазды, а как поработать, так нету никого…
Стефания протяжно вздохнула и обхватила колени руками. Ей подумалось, что сейчас неплохо было бы очутиться в баре, заказать какой‑нибудь коктейль. «Кровь Бафомета», например. Обжигающе‑горячий, терпко‑солоноватый, пузырящийся – нет лучшего средства, чтобы взбодрить усталого черта, развеять хандру и сплин.
Но единственный бар поблизости – судовой, который на «Чайке». Демонических напитков там нет и быть не может. Да и человеческих не осталось – последние бутылочки Стефания сама же и опустошила.
– Трезвость меня доконает, – мрачно произнесла чертовка, глядя в никуда.
Поднимаясь по трапу, Колобков обтер платком лысину. Уже в двенадцатый раз за сегодня. Немного подумав, он снял майку и обтер платком живот. Захотелось холодного квасу.
– А нету ни шиша! – радостно съязвил Колобков.
Потом он сообразил, что язвит над самим собой, и грустно вздохнул.
Холодного квасу захотелось еще сильнее.
Обозрев хозяйским взглядом кипящую работу, Колобков распорядился, хлопая в ладоши:
– Шабаш, братва лихая, отдыхаем! Обеденный перерыв!
В унисон с капитанской командой проревела судовая сирена. Над цетановой рощей взмыла стая перепуганных звероящеров. Довольно мелких – чуть покрупнее волнистого попугайчика.
Уминая картофельное пюре, Колобков спросил:
– Серега, там еще много осталось?
– Еще столько же, наверное, – пожал плечами Чертанов. – Там всего‑то деревьев четыреста. И больше половины уже обработали.
– Угу, угу, – покивал Колобков. – В ударном темпе поработали. Стаханов бы гордился. А сколько керосину набрали? Ась, Петрович?..
– Двести литров с гаком, Иваныч, – хрипло отрапортовал седоперый беркут.
Ложка в руке Колобкова замерла. С тыльной стороны тихо капнуло пюре. На лбу прорезалась глубокая складка.
– Слышь, Петрович, ты ничего не попутал? – осведомился Колобков. – Всего двести литров?
– Забижаешь, Иваныч. Это когда я чего последний раз путал?
– Ну ты в прошлый раз когда водку разливал, так всем налил по половинке, а себе полную…
– Э, Иваныч, ты одно с другим не мешай, лады? Одно дело судовое горючее, а другое – внутряное. С внутряным я еще могу малость ошибиться…
– В свою пользу.
– Дык. Но эту бормотуху не я пить буду, а дизель. На кой мне с ней мухлевать?
– Ну мало ли…
– А если ты про тот случай думаешь, когда я казенный керосин на сторону продавал, так тому случаю сто лет в обед. Давно это было. И не здесь, а еще на подлодке моей. Государство у нас богатое, не обеднеет с пары канистр. А с тобой, Иваныч, я ж как на ладони – чист, как младенец после стирки. Да и кому я тут этот керосин запродам, если вдруг что? Папуасам голопузым? Нужон он им, как же…
– Ладно, Петрович, ты не кипятись, – примирительно коснулся крыла механика Колобков. – Вон у тебя аж перья торчком. Успокойся. Я это к тому речь завел, что мало выходит‑то. Столько работали, столько деревьев издырявили… и всего двести литров!
– Так это ж только то, что уже на борту. Там, поди, все еще каплет. Щеглы твои, Иваныч, не успевают бутыли собирать. А половина леса все еще и не приступлена.
– Все равно как‑то мало…
– Ну а чего ты хотел, смертный? – поинтересовалась Стефания, брезгливо рассматривая грибок, наколотый на вилку. – Ты что думал, там баллоны с топливом растут? Этой субстанции всего два‑три литра в каждом дереве.
– Тю‑ю‑ю‑ю… Это вона какие там масштабы… Тогда ж это черта с два окупится…
– Черти здесь ни при чем.

Глава 9

Порт‑Вариус оказался очень большим городом. Во всем архипелаге Кромаку крупнее только Сарро – столица Юберии, и Махмад – столица Эспелдакаша.
– Возможно, еще и Гань Шуань, – заметила Стефания, разглядывая приближающуюся пристань.
– А это что еще за штука с китайским названием?
– Столица змеелюдей. Полуподводный город.
– Полуподводный? Это как?
– Там очень мелко. Крыши зданий торчат из воды.
– Похуже рифовых отмелей, должно быть… – задумчиво пробормотал Фабьев, щелкая по хриспандровой иголке, висящей над штурвалом.
– Можешь не сомневаться.
Фабьев умудренно кивнул. Он уже довольно долго разглядывал панораму Порт‑Вариуса, пытаясь сообразить – что же это ему напоминает? А потом понял – Сингапур. За сорок лет, что старый штурман прослужил на торговом судне, он трижды бывал в этом южноазиатском порту. И сейчас видел перед собой почти то же самое.
Нет, не в архитектурном смысле. Здания Порт‑Вариуса ничуть не похожи на сингапурские. Да и туземцы не имеют ничего общего с азиатами.
Эти города роднит совсем другое – атмосфера. Неуловимый дух, витающий в воздухе. Огромное количество разношерстного народа со всех концов света. Постоянная суматоха и бедлам. Десятки языков и наречий, сливающиеся в один неразборчивый гомон. Толпы, толпы народу, куда ни глянь.
И корабли. Как город Порт‑Вариус уступает столицам крупнейших государств Кромаку. Но как порт – не уступит никому. В огромной гавани – тысячи судов самого разного вида. От крошечных рыбацких джонок до исполинских крейсеров Эспелдакаша.
Впрочем, надо заметить, что исполинскими они являются только по местным меркам. Пятьдесят‑шестьдесят метров в длину. Туземцам, до сих пор плавающим на гребных судах, подобное действительно кажется внушительным. Но экипаж «Чайки», видавший земные линкоры и авианосцы, остался не слишком впечатлен. Хотя любопытство все же проявил.
– Крейсера? – удивился Колобков, только что спросивший у Стефании, как называются эти здоровенные бандуры. – Путаешь, Фанька. Крейсер – он же железный, с пушками. Как крейсер «Аврора». Откуда у этих папуасов крейсера?
– Пап, ты сам путаешь, – не преминула блеснуть эрудицией Света. – Крейсер – это такой большой быстроходный корабль на военной службе, который крейсирует – осуществляет охрану или разведку. А из железа он или из дерева – это неважно. Крейсера уже в шестнадцатом веке были.
– Ух, Светка, до чего ж ты у меня умная! – умилился Колобков. – Ну вся в меня!
Стоящие рядом Вадик и Гешка ревниво засопели. Они привыкли считать, что это они все в отца. Особенно внешне – точно такие же плотные, коренастые.
Швартовка прошла без сучка без задоринки. Никаких бюрократических сложностей, как в Юберии. «Чайка» подошла к свободному причалу, Гена швырнул какому‑то докеру швартовный трос. Тот сноровисто закрутил его вокруг кнехта и осклабился, ловя монету огромной ладонью.
Сразу видно, что понятие «местное население» для Порт‑Вариуса – что‑то отвлеченное. В этом городе нет собственного народа или племени. Есть жуткая каша, разносортица рас и национальностей. Порт кишмя кишит корабельщиками со всех концов архипелага.
Правда, все – черные. Но все равно очень разные. Высокие, худощавые, узколицые, относительно светлокожие, с волнистыми волосами и тонкими губами – юберийцы. Коренастые, плосколицые, с чуть желтоватой кожей, курчавыми волосами и почти монголоидным разрезом глаз – эспелдаки. Низкорослые, с очень темной кожей, толстыми губами, широким носом и низким лбом – машикавцы, шкерибцы, юту‑файцы, ака‑палитарцы и прочие южане. Массивные, широколицые, с покатым лбом и мощным надбровьем – аборигены с близлежащих островов.
А еще в Порт‑Вариусе множество нелюдей. Особенно часты прямоходящие ящеры, похожие на маленьких игуанодонов о двух головах и с почти человеческими руками. Их страна, которую люди называют Царством Двухголовых, лежит совсем рядом. Всего пятьсот километров к востоку.
Стуча палкой по трапу, Колобков спустился на причал. Приставил ладонь ко лбу и окинул шумящий порт хозяйским взглядом. Задумчиво прищурился и спросил у спускающегося следом Грюнлау:
– Гюнтер, что у нас есть?
– Икра. Шелк. Шерсть. Табак. Пергамент. Немного жемчуг. Немного янтарь.
– Ага. Так, значит… Серега, ком цу мир. Будешь при мне толмачить. Эй, пацанва!.. Пацанва!.. Серега, созывай их, чего стоишь?
Через посредничество Чертанова Колобков в кратчайшие сроки завербовал себе в курьеры дюжину портовых мальчишек. Те внимательно выслушали инструкции и порскнули в разные стороны – доводить до сведения Порт‑Вариуса, что приехал белокожий купец из дальних краев.
Довольно быстро начали подтягиваться заинтересованные лица. Прежде всего – мелкие перекупщики, именуемые здесь «комарами». Привыкшие иметь дело с пиратами, они налетают на всякий корабль жужжащим роем, скупая содержимое трюмов за бесценок. Наживаются на тех, кто торопится скинуть добычу побыстрее и убраться.
Однако этих Колобков и Грюнлау спровадили, как только услышали предложенные цены. Гроши, сущие гроши. Вчетверо, а то и впятеро меньше себестоимости – просто курам на смех.
Серьезные клиенты появились немного позже. Теперь в воздухе зазвучали уже правильные цены. Юберийские шелка и табак пользуются в Порт‑Вариусе хорошим спросом. Двухголовые выложили приличные деньги за икру. Пергамент удалось пристроить соседу‑купцу, направляющемуся в Ваннвайг.
Еще не разгрузив трюм полностью, Колобков принялся вновь его нагружать. Порт‑Вариус – просто кладезь различных товаров со всего света. Правда, и цены здесь повыше, чем в других местах – будучи городом‑перекрестком, Порт‑Вариус почти ничего не производит сам. Все привозное.
Однако несколько исключений из этого правила есть. Например, «самозатачивающиеся» ножи. Довольно простой принцип – на стальную полосу с обеих сторон навариваются полосы из мягкого железа. При работе они стачиваются, а более твердая сталь играет роль режущего компонента. Ничего особенного, но во всем архипелаге производить такие умеют только в Порт‑Вариусе. Соответственно, на других островах изделие пользуется неослабевающим спросом.
Колобков, конечно же, не упустил возможности взять партию. Хотя и не очень большую. Дальнейший маршрут проходит мимо Истании в Малый Кхагхост – а ни там, ни там нет крупного рынка сбыта. «Самозатачивающиеся» ножи стоят немалых денег – истанийцы и хумахи не сделают крупной кассы. Да и риск всегда присутствует – что если в порту окажется другой купец, привезший точно такие же ножи? Не годится складывать все яйца в одну корзину.
– Как, говоришь, это называется? – спросил Колобков, наливая в рюмку темно‑сиреневую жидкость.
Чертанов перевел вопрос.
– Кашинг, – прозвучал гортанный выговор Двухголового.
Все зачарованно уставились на два его зоба. Эти удивительные рептилии издают звуки не ртом, как люди, а узкими горловыми прорезями. В такт речи пурпурные мешки‑зобы раздуваются и опадают, играя роль мехов. Время от времени головы поворачиваются друг к другу и тихонько пофыркивают, словно что‑то молча обсуждая.
Произнеся короткое слово, купец‑ящер смолк. Колобков нетерпеливо покосился на Чертанова. Тот ответил непонимающим взглядом.
– Серега, ну ты чего? Переводи! – не выдержал Колобков.
– А что переводить? Он сказал, что это кашинг.
– Это я понял. Кашинг. Дальше что? Что это за кашинг такой?
– В русском языке такого слова нет.
– Кашинг – это напиток, – снова принялся раздувать зобы Двухголовый. Он понял, что белокожие чужаки в недоумении, и вмешался. – У людей есть похожий напиток. Люди называют свой напиток вином. Вино – это не кашинг, но похоже на кашинг. Люди пьют вино. Двухголовые пьют кашинг. Люди тоже могут пить кашинг. Людям нравится кашинг. Нравится больше, чем вино. Люди становятся веселыми, когда пьют много кашинга. Люди покупают кашинг у Двухголовых и радуются.
Чертанов кропотливо все перевел, и Колобков удовлетворенно кивнул.
– Так бы и сказал, что местная бормотуха, – хмыкнул он, осторожно нюхая рюмку. – Ниггерам, говоришь, нравится?.. Ладно, мы не гордые, мы тоже отведаем.
Отхлебнув, Колобков, выпучил глаза, крякнул и прохрипел:
– Эх, тяжело ты, бремя белого человека…
– Что, так плохо? – посочувствовал Чертанов.
– …но иногда бывают настоящие праздники! – закончил фразу Колобков, торопливо наливая еще. – Гюнтер, тебе налить? Нектар, чесслово!
– Нет, Петер, на работе я не пить, – отвел рюмку в сторону немец. – После работа – с большим удовольствием.
– Да, работы – пипец просто, – согласился Колобков, глядя на суетящихся у яхты грузчиков. – Мне нужен помощник.
– Петр Иваныч, так у вас же есть помощник – я, – напомнил Чертанов.
Колобков окинул своего сисадмина‑переводчика долгим взглядом. А потом вздохнул и произнес:
– Уточняю свое высказывание. Мне нужен хороший помощник.
Взяв у Двухголового большую партию кашинга – не столько для перепродажи, сколько для внутреннего употребления – Колобков и Грюнлау продолжили делать бизнес. Причем Грюнлау не переставал сожалеть, что у них так мало сведений об этом мире, о государствах, о потребностях их жителей. Трудно даже представить, насколько важна для торговца информация.
А вот Колобков этим не грузился. Привык работать по наитию. Так гораздо интереснее.
– Это что еще за головожоп такой? – осведомился он, рассматривая товар в ящике.
– Это осьминог. Местная разновидность.
– А‑а… а он вкусный?
– Говорят, вкусный.
– Ладно, возьмем ящичек. Пущай Зинка мне его в маринаде потушит.
Параллельно с торговыми разговорами шли и другие – о все той же злосчастной «Кристурице». В Наранно ее отыскать не удалось. Однако и в Порт‑Вариусе следов не обнаружилось. Портовые завсегдатаи хорошо помнили длинный черный корабль, похожий на барракуду с парусами… но ничем не смогли помочь.
– Тур Ганикт не посещал Порт‑Вариус уже больше центума, – степенно произнес чернокожий лоцман, попыхивая пеньковой трубочкой. – Последний раз он заходил сюда по возвращении из архипелага Древнего Егра. Привез тамошних сластей и безделушек – да детям в порту и роздал. Дня три, слыхано было, в таверне кутил со всей командой. Всем наливали, сколько в пузо вместится.
– А потом? Куда он поплыл потом?
– А кто ж его знает? Пират – он и есть пират. Где его искать, окромя как на вольной волне? Слыхано было, что на запад двинул – не иначе, в Юберию. У Ганикта в Юберии, слыхано было, знакомцы есть.
– Это мы знаем, мы с его знакомцами уже встречались. Только в Юберии его тоже уже давно не было.
– Ну так что ж?.. Значит, так уж оно вам суждено, – пожал плечами лоцман, вразвалочку удаляясь от «Чайки».
Чертанов резко выдохнул. Треклятая башня полоумных мудрецов продолжает ускользать. Единственный путь домой плавает где‑то в океане вместе с чертовым пиратом.
– Вы ищете корабль «Кристурица»? – послышался гортанный выговор.
Чертанов повернул голову, уже зная, кого увидит перед собой. Еще один Двухголовый. Правда, на этот раз не купец. Портовая голытьба – чешуя тусклая, потрепанная, местами облупилась. Двухголовые не носят одежды, но очень заботятся о чешуе – смазывают ее маслами для хорошего блеска, наносят яркие узоры. К тому же обычно они носят сандалии, а этот бос. Значит, с деньгами у него совсем туго.
– Да, мы ищем «Кристурицу», – неохотно ответил Чертанов, ища глазами отошедшего в сторону Колобкова.
К таким вот оборванцам следует относиться с подозрением. В Наранно предприимчивые бомжи буквально осаждали «Чайку», спеша продать информацию о Тур Ганикте. Рассказали столько, что если все записать – пухлый том получится.
Однако большая часть выслушанного оказалась просто выдумкой. Пустыми байками, сочиненными на скорую руку, дабы заполучить пару медных монет.
– Я знаю о «Кристурице», – раздулись зобы Двухголового. – Видел ее. Видел людей, которые на ней плавают. Видел человека, которого они высадили в Порт‑Вариусе.
Чертанов, уже собиравшийся спровадить бомжеватого ящера, встрепенулся. Торопливо перевел его слова подошедшему шефу. Колобков хмыкнул и велел вести переговоры дальше.
– Человека, говоришь? – переспросил Чертанов. – Какого человека?
– Человека с белой кожей. Такой кожей, как у вас. Для Двухголовых все люди очень похожи, но людей с белой кожей здесь мало. Он сошел с корабля ночью, давно. Никто не видел этого. Только я видел. Теперь он живет в Порт‑Вариусе. Долго живет. Никто не знает, что когда‑то он плавал на «Кристурице». Только я знаю.
– Как его зовут?
– Я не знаю этого.
– Где он живет?
– Я не знаю этого. Но я могу передать ему, что вы хотите говорить с ним.
– Как же ты это передашь, если не знашь, где он живет?
– Я знаю одного Двухголового, который служит в доме у того человека. Этот Двухголовый каждый день приходит на рынок. Он покупает там еду. Я могу передать ему послание от вас.
Чертанов перевел. Колобков задумался. Неизвестно, кто этот загадочный человек с «Кристурицы». Уволенный или добровольно списавшийся на берег матрос? Пассажир, которого Тур Ганикт подбросил до Порт‑Вариуса? Агент, оставленный для какой‑то неизвестной цели?
Судя по тому, что у него есть слуга, он как минимум не беден. Но больше пока ничего сказать нельзя.
– Ладно, – принял решение Колобков. – Серега, скажи ему, чтобы устроил нам встречу с этим типом.
Двухголовый выслушал перевод и молча уставился на Чертанова обеими парами глаз.
– Что‑то еще? – спросил тот.
– Я хочу получить деньги за работу, – без обиняков заявил Двухголовый. – Я голоден. Я помогу вам, а вы дадите мне денег.
– Серега, скажи, что он получит десять золотых бусин, если все сделает нормально, – взмахнул пухлым пальцем Колобков. – Кинет меня – ни хрена не получит.
Чертанов добросовестно перевел. Двухголовый уставился на моцарены в ладони Колобкова. Горловые мешки раздулись и тут же снова опали. Пальцы с крохотными коготками переплелись, легонько постукивая друг о друга. Головы повернулись друг к другу и тихонько фыркнули, выпуская пар из ноздрей.
Может показаться, что сейчас Двухголовый ведет спор с самим собой. Но это не так. Несмотря на наличие двух голов, сознание у него всего одно. Просто два мозга соединены канатиком из переплетенных нервов и выполняют примерно те же функции, что левое и правое полушарие у человека. Лишенный одной из голов, Двухголовый не умрет, но превратится в слюнявого идиота.
А поскольку расположены мозги на ощутимом удалении друг от друга, думают Двухголовые несколько медленнее людей. Зато у них есть другое преимущество – они способны одновременно обрабатывать две разных мысли.
– Я согласен, – произнес Двухголовый, чвакая горловыми прорезями. – Сейчас я пойду и передам слуге того человека, что вы хотите с ним говорить. Мне передать что‑нибудь еще?
– Передай, что мы хорошо забашляем, если этот кекс даст наводку на Тур Ганикта, – заявил Колобков. – Только лишнего языком не трепи.
Двухголовый колыхнул гибкими шеями и быстро‑быстро побежал к выходу из порта. Если в неподвижном положении он стоял прямо, опираясь на хвост, то в движении – сильно наклонился вперед, вытянув хвост параллельно земле.
Может показаться, что Двухголовые всегда очень торопятся – никогда не ходят, только бегают. Но это оттого, что они просто не умеют двигаться шагом. Если скорость падает ниже критической точки, Двухголовый теряет равновесие.
– Петрович, геть за ним, – тихо скомандовал здоровенному беркуту Колобков. – Тихохонько проведи воздушную разведку – глянь, чего и как. Если чего нехорошее углядишь – предупреди нас. Если потенциальный барабан смыться надумает – проследи, куда намылится. Потом доложишь.
– Установку принял, Иваныч, – хрипло ответил судовой механик. – Но ты это…
– С меня бутылка, не сомневайся.
– Тогда я пошел.
Угрюмченко взмахнул огромными крыльями, медленно поднимаясь в воздух. Орлиный взор живо углядел в толпе Двухголового с облупившейся чешуей. Не теряя зря времени, механик устремился в небеса.

– Из‑за ооооострова на стрееееежень, на простооооор речной волныыыы выплывааают расписные Стеньки Раааааазина челны!.. Гюнтер, подпевай!
– На перет!.. нем Стенка Расин опняфшиииииис ситит с кнашной!.. – присоединился хриплый фальцет.
Почему‑то при пении русских песен акцент Грюнлау заметно усиливается. Вероятно, из‑за алкоголя. На трезвую голову Грюнлау русских песен обычно не поет. Да и вообще никаких не поет, если уж на то пошло. Но приняв на грудь несколько кружек доброго немецкого пива или, как сейчас, бутылочку кашинга…
Зелье Двухголовых оказалось коварным. Поначалу льется в глотку, как сладкий лимонад. Кажется, что можешь пить и пить, сколько в брюхо влезет. Но уже на третьей рюмке в голове становится удивительно легко, мысли путаются, а ноги не слушаются. Верой и правдой продолжает служить только язык.
Вот и Колобков с Грюнлау, распив одну‑единственную бутылку, уселись на песочке в обнимку и принялись горланить старую песню. Время от времени Грюнлау пускал скупую мужскую слезу – жалко бедную персиянку. Он даже начал объяснять Колобкову, как нехорошо поступил этот русский викинг Степан.
Правда, объяснял он по‑немецки, поэтому Колобков ничего не понял.
Неподалеку от причалов Порт‑Вариуса обнаружился превосходный песчаный пляж. Мелко, вода теплая, прозрачная. Туда‑сюда снуют разноцветные тропические рыбки. Великолепнейшее место для купания – и ни одного человека. Местные жители не имеют привычки отдыхать на пляже. Если плавают – то только по необходимости, а не ради удовольствия.
Именно здесь Колобков и решил устроиться на отдых с пивом и шашлыками. Вместо пива – сладковатый напиток Двухголовых, а шашлыки – из ящериного мяса… но в остальном все так же, как дома.
– Надо было акваланги прихватить, – задумчиво произнес Колобков, доставая из переносного холодильника бутылку кашинга. – Ну что, Гюнтер, еще по одной?
– Das Gleiche bitte noch einmal… – невнятно пробормотал захмелевший немец, протягивая стакан.
Бутылки разбирали быстро. Зинаида Михайловна почти не пригубила, предпочитая лежать на песочке, потягивая лимонад. Зато Фабьев с Чертановым отдали должное новому напитку. Что же до Стефании, то она успела опустошить уже четыре бутылки.
Гена с Валерой участвовать в пикнике отказались. Служебный долг превыше всего. Валера сейчас стережет оставленную у причала «Чайку», а Гена высится невозмутимой башней рядом с шефом. Охраняет покой отдыхающих.
Зато Колобковы‑младшие отрываются по полной. Вадик с Гешкой бултыхаются в воде, словно пара шумных тюленей. Света нашла в запасах Угрюмченко удочку и устроилась на рыбную ловлю. А Оля купает Рикардо – гигантский хомяк улегся на мелководье и довольно похрюкивает, как бегемот. Хозяйка вооружилась щеткой на длинной ручке и старательно чистит ручного зверя.
Не хватает только пассажира‑безбилетника. Лайан Кграшан бесследно испарился, едва только «Чайка» встала на якорь. Впрочем, все уже привыкли, что хумах всегда неожиданно исчезает. А потом так же неожиданно появляется.
Зато мудрецы явились на пляж в полном составе. И даже решили искупаться. Каспар залез в воду прямо в одежде, да там и заснул. Бальтазар, напротив, уселся на песке и принялся сверлить воду параноидальным взглядом.
– Она ядовитая, – пробормотал старик. – Она наверняка ядовитая. Ее наверняка отравили мои враги. У меня очень много врагов. Я их пока еще не всех убил.
А вот Мельхиор плещется с веселым визгом, размахивая над головой… Зинаида Михайловна приподнялась на локте, всматриваясь в то, чем он размахивает, и возмущенно завопила:
– Он снял трусы! Этот старый негр опять снял трусы! Петя, сделай что‑нибудь, здесь же дети!
– А‑а?.. – недоуменно моргнул Колобков, старательно работая руками.
Опустошив еще бутылку, он принялся лепить замок из мокрого песка. Все‑таки директор строительной конторы. Возвел стены, несколько башен, нарисовал прутиком двери и окна. Получилось настоящее произведение искусства.
Бормоча что‑то по‑немецки, к приятелю присоединился Грюнлау. А близнецы, вылезшие наконец из воды, начали строить по соседству другой замок. Им взялась помогать старшая сестра – рыбы она так и не поймала.
– Какая прелесть! – умилился собственной работе Колобков, выкапывая вокруг замка ров. – Гляньте, какую я знатную крепостицу отгрохал! Точь‑в‑точь Смольный!
– А у нас тогда Зимний! – отпарировала Светлана.
– Зимний?! – ревниво вскинулся Колобков. – Гюнтер, срочно на штурм Зимнего! Бгоневичок мне! Сгочно бгоневичок!
Оттопырив объемистый зад, Колобков с ловкостью крота вырыл канал от воды до замка отпрысков. Большая волна, набежавшая на берег, ворвалась в ров и омыла стены, лишая песочный дворец товарного вида.
– Папа! – возмущенно взвизгнула Света. – Ну вот зачем ты это?!
Изрядно захмелевший Чертанов нашарил рядом с собой бутылку кашинга. Она не поддалась. Более того – попыталась вырваться. Чертанов дернул сильнее – бутылка по‑прежнему сопротивлялась. С трудом сосредоточив взгляд на упрямом сосуде, Сергей обнаружил, что за него держится еще и Стефания. И тянет к себе, разумеется.
– Я первый нашел… – кое‑как выговорил Чертанов.
– А мне плевать. Это последняя. Уступи.
– Не‑а…
– Отдай.
– Я тоже хочу…
Стефания молча пнула Чертанова в бедро. Тот айкнул от боли и отпустил бутылку. Чертовка удовлетворенно кивнула и сделала большой глоток.
– Знай свое место, смертный… – пьяно икнула она, еще раз пиная соседа. – А теперь скажи – мой дорогой Вельзевул, я боготворю тебя…
– Что?.. – недоуменно моргнул Чертанов. – Какой еще Вельзевул?.. Ты о чем вообще?..
– Классику знать надо, тупица. Короче, быстро сказал, что боготворишь меня!
– Ну, нафиг… – на всякий случай отодвинулся Чертанов. – Опять небось подляна…
– Говори, а то хуже будет!.. – взвизгнула Стефания, хватая Сергея за волосы.
На яхту возвращались уже затемно. Тепорий погас, и Эйкр накрыло непроглядной тьмой. Порт‑Вариус осветили тысячи костров, факелов, масляных фонарей. И несколько фонарей электрических – в руках землян, возвращающихся с пляжа.
Бальтазар, так ни разу и не окунувшийся, возместил это кашингом. Престарелый волшебник осушил добрых пять бутылок, и теперь бешено вращает глазами, выкрикивая:
– Вижу!.. Вижу грядущее!.. Вижу погибель человеческую!.. Вижу огонь с небес!.. Вижу потоп и чуму!.. Вижу конец света!.. Скоро, скоро грядет апокалипсис!..
– Ни хрена ж себе! – слегка испугался Колобков. – Слышь, Фанька, чего это он?
– Не обращайте внимания, – равнодушно ответила чертовка, внимательно рассматривая собственные пальцы. – Бальтазар всегда пророчествует, когда напьется.
– А его предсказания сбываются?
– Один раз сбылось. Когда он предсказал, что его стошнит.
– Что? – прекратил пророчествовать Бальтазар. – О чем вы тут говорите? Обо мне?!
– Мы говорим, что вам вредно столько пить, дедушка! – взяла его за руку Света. – Осторожно, не упадите, тут кочка.
– Вы хотите сказать, что я пьян? – насупился Бальтазар. – Я не пьян. Я трезв. Может быть, слегка безумен, но трезв.
– Да‑да, как скажете. Осторожно, ухаб.
По крайней мере, два других мудреца не доставляют хлопот. Каспар благодушно бредет за Олей, как теленок на поводке. Плюхающий рядом Рикардо ревниво сопит и поводит усами, но не протестует.
А Мельхиор весело бегает вокруг процессии, ловя на лету ночных бабочек. Время от времени останавливается и начинает сосать палец – но потом без труда догоняет остальных.
– Хорошо искупались, – задумчиво произнес Колобков, глядя на ночной город. – Давно так душевно не отдыхали.
У трапа «Чайки» его уже ожидал опершийся на хвост Двухголовый. Вертикальные зрачки рептилии мазнули по сыто икающему Колобкову, горловые прорези разомкнулись, и оттуда послышалось:
– Я выполнил уговор. Человек, о котором вы спрашивали, хочет с вами встретиться.
Плохо соображающий Чертанов машинально перевел.
– Ну и отлично, – кивнул Колобков, переминаясь с ноги на ногу. – Когда его ждать?
– Он не придет сюда. Он хочет, чтобы вы пришли к нему.
– Нахал какой. Ладно, мы не гордые, можем и сами в гости зайти. Где у этого типа хата?
– Он не хочет, чтобы вы приходили к нему домой. Он хочет встретиться с вами в другом месте.
– Ну рожай уже шибче, а? – простонал Колобков. Ему ужасно хотелось в туалет. – Куда приходить?
– В театр Кильяни. Завтра, на дневном представлении. Тот человек велел передать вам этот пропуск. Покажите его швейцару. Швейцар проведет вас, куда нужно.
– Давай сюда.
– Вначале я хочу, чтобы ты тоже выполнил уговор. Я хочу получить деньги, которые ты мне обещал.
– Какие все жадные стали… – обиделся Колобков, копаясь в карманах. – Хочет он… тоже мне, мальчиш‑хотиш нашелся… На слово уже никто не доверяет… да на, подавись, крохобор!
В другое время он бы еще потянул резину, потребовал бы дать гарантии, что этот билет в театр – не просто обычный билет в театр, купленный в кассе за пару медяков. Но мочевой пузырь все настойчивее напоминает о себе, в голове шумит, а глаза слипаются. Хочется как можно быстрее добраться до белого друга, а потом завалиться на койку и спать… спать… спать…

Глава 10

Утро для Колобкова наступило рано. Даже раньше, чем рассвело. За время, проведенное на Эйкре, земляне попривыкли к сорокавосьмичасовым суткам, но биологические часы до сих пор немного барахлят. Обитатели этого мира спят часов шестнадцать‑семнадцать, а потом часов тридцать бодрствуют, но экипаж «Чайки» пока еще не полностью вошел в такой ритм.
Проснувшись, Колобков включил ночник и тихо застонал. Такое чувство, словно в глаза насыпали песку. Проклятый кашинг оказался еще и злопамятным.
Перегнувшись через спящую супругу, Колобков взял с тумбочки стакан с темно‑сиреневой жидкостью. Еще немного кашинга. Клин, как известно, вышибают клином.
Сделав несколько глотков, Колобков заулыбался. Стало заметно легче. Это, конечно, не рассол и не кефир, но для начала сойдет. Надев деревянную ногу, Колобков поплелся в гальюн, мурлыкая сочиненную экспромтом песенку:

Если рано утром
Выпил рюмку водки,
Будешь ты веселый
Це‑лый день!..

Ополоснув лицо холодной водой, Колобков уставился в зеркало и внутренне содрогнулся. Рожа помятая, в глазах набухли кровавые прожилки, щетина на щеках выглядит даже непригляднее обычного. Борясь с искушением завалиться обратно в постель, Колобков зашарил взглядом по раковине. Бритва куда‑то запропастилась.
– Зинулик, ты мою бритву не видела? – высунулся из двери любящий муж.
– Ум‑м… – невнятно промычала супруга.
– Ну если опять чертов хуймяк спер!.. – скрипнул зубами Колобков. – Прибью падлу толстощекую!..
К счастью для Лайана Кграшана, через пару секунд Колобков вспомнил, что в прошлый раз брился в другом гальюне и забыл бритву там.
За завтраком Света очень внимательно рассматривала билет, полученный от Двухголового. Аккуратно обточенный деревянный цилиндрик с красной восковой печатью, на ней – несколько значков. Ничего общего с привычными картонными прямоугольниками.
– Дядя Сережа, что здесь написано? – спросила Света у Чертанова.
– Лимонная ложа, – коротко перевел тот. – Больше ничего.
– Лимонная ложа? – удивилась Света, вертя цилиндрик в руках. – И что это значит?
– В театре Кильяни десять лож для состоятельных гостей, – произнес сидящий рядом Лайан Кграшан. – Клубничная, Вишневая, Смородиновая, Персиковая, Грушевая, Розовая, Чайная, Апельсиновая, Малиновая и Лимонная.
– Спасибо. А откуда вы это знаете, господин Кграшан? – вежливо спросила Света.
– Я бывал в Порт‑Вариусе раньше. Случалось мне и посещать представления в Кильяни.
– Правда? А что там за спектакли?
– Вчера в городе я видел афишу. Сегодня состоится представление балетной труппы.
– Балет? – заинтересовалась Света. – Ой, вот это должно быть интересно…
– Значит, пойдешь с папкой! – великодушно разрешил плюхнувшийся за стол Колобков. – Зинулик, а ты в театр пойдешь?
– Нет, давайте вы без меня… – устало махнула рукой Зинаида Михайловна. – Голова просто раскалывается… Опять мигрень разыгралась…
– Ну прими таблетку тогда, – забеспокоился супруг. – И в койку обратно ложись. А мы на балет пойдем. Мы со Светочкой и… Серега, ты идешь, мне переводчик понадобится…
– Ясное дело, – кисло проворчал Чертанов.
– Значит, мы со Светочкой, Серега и…
Взгляд бизнесмена пару минут бегал между Геной и Валерой. Колобков никак не мог решить. Немного подумав, он пожал плечами, выудил из кармана монету и подбросил ее, ловко ловя на запястье.
– Решка. Валерыч, идешь со мной. Геныч, остаешься на хозяйстве.
Телохранители молча кивнули.
– Еще кто хочет? – обвел стол взглядом Колобков. – Гюнтер? Фанька? Братва лихая?
Больше никто не заинтересовался. Балет – это не кино. Кому интересно смотреть на танцующих папуасов?
Разумеется, общественного транспорта в Порт‑Вариусе не оказалось. Даже рикш. Этот огромный город процентов на восемьдесят – трущобы. Дома большей частью построены вкривь и вкось, окон нет вообще. Благо при эйкрийской физике с ее тепорием окна не особенно и требуются – днем светло даже в подземельях.
Еще у зданий Порт‑Вариуса совершенно отсутствуют пороги. Между входной дверью и полом всегда щель шириной в палец. Это обеспечивает вентиляцию, но кроме того – свободный доступ насекомым. А Порт‑Вариус буквально кишит комарами, москитами и прочей мошкарой.
Продвигаясь по узеньким, запруженным народом улочкам, Валера не убирал руки с пистолета. Да и Колобков невольно поглаживал приобретенные на днях револьверы. Уж очень много вокруг подозрительных личностей. Вдоль стен сидят десятки людей – одни просто дремлют, другие пристально наблюдают за прохожими, третьи просят подаяние. Кое‑где играют в местную игру, подобную «наперсткам».
– Пап, а где Петрович? – вдруг спросила Света. – Он вернулся?
– Не‑а. До сих пор на задании. Или с орлихой какой загулял! – хохотнул Колобков, обходя лежащего на земле человека. – Блин, какого хрена этот мужик спит посреди дороги?!
– Он не спит, он умер, – пробасил Валера, окидывая мертвеца профессиональным взглядом. – Ножевое.
– У как… – поежился Колобков. – Светочка, отвернись, не смотри на жмурика.
Судя по равнодушным глазам прохожих, в Порт‑Вариусе трупы посреди улицы – вполне привычное явление. Львиная доля горожан – проходимцы всех мастей. Пираты, наемники, контрабандисты, работорговцы, попрошайки, воры, мошенники, охотники за головами…
Кого‑то прирезали? Порадуйся, что ты не на его месте, и иди дальше.
Света немного задержалась возле уличного жонглера. Точнее, жонглерки. Улыбчивая девушка в клоунском наряде, примерно одного со Светой возраста. Руки мелькают колесными спицами, с невероятной скоростью ловя и снова подбрасывая в воздух… котят?!
Да, верно, четыре пушистых создания разного окраса. Не пищат, не мяучат – свернулись клубочками, как влитые ложась в ладони жонглерки. У Светы просто упала челюсть от такого зрелища.
– Какой ужас… – прошептала девушка. – Какое счастье, что Олька этого не видит…
– А я ей обязательно расскажу, когда вернемся, – жизнерадостно пообещал Колобков.
– Пап, ты что? Она же потом час реветь будет.
– Ага! – осклабился добрый отец. – А в самый душераздирающий момент я ей предложу обменять на этих котят гигантского хуймяка! И я наконец‑то от него избавлюсь!
– Пап, ты что, у тети Фани уроки берешь в свободное время?
– Светулик, не обижай папу. Фаньке самой впору у меня уроки брать. Далеко ей до меня. У нее даже «Майбаха» нет.
– Но ты, папа, не все продумал. От Рикардо ты может и избавишься, но взамен‑то получишь целых четырех котят.
– Ничего, они мурчат приятно. И мышков ловят. И вообще они маленькие.
– Так они же вырастут.
– А если что не так – я их за шкиряк и за борт, – решительно закончил Колобков. – У меня порядки суровые, не забалуешь.
Света покачала головой, про себя думая, что Оля все равно вряд ли согласится на такой обмен. Слишком уж любит своего ручного хомячка. Поскандалит с отцом денек‑другой, на том и закончится.
Чертанов практически не глядел по сторонам. Красивые виды никогда его не привлекали. Да и нет их здесь – красивых видов. Только грязь и мусор. И оборванцы.
Вот как раз один такой оборванец попался навстречу. Рослый, широкоплечий, с наглым самоуверенным взглядом. Смотрит так, словно вся улица – его королевство. Чертанов благоразумно уступил дорогу, но детина тоже в последний момент изменил курс.
И врезался прямо в Чертанова. Тот зашатался, едва удержав равновесие. А здоровяк остановился, как вкопанный, схватился за руку и картинно застонал тоненьким голоском:
– Ой‑ей‑ей!.. Ай‑яй‑яй!.. Ай, больно‑то как, больно! Что же это творится?! Ты что же, дыра в заднице, не видишь, куда шагаешь?! Толкнул ни в чем не повинного человека, средь бела дня толкнул! Ай‑яй‑яй, убили меня, покалечили, руку сломали!
– А… я… – растерянно отшатнулся Чертанов. – Я… извините… я не хотел…
Он мог бы поклясться, что в столкновении не было его вины. Бугай сам на него налетел. И хилый сисадмин совершенно точно не мог причинить ему такой боли.
– Извинить, говоришь? – осклабился детина, тыкая Чертанова пальцем в грудь. – Да нет, дыра в заднице, извинениями ты у меня не отделаешься. Ты меня толкнул в плечо. Обидел ни за что ни про что. Я теперь на работу выйти не смогу. Так что гони монету, дыра в заднице, да поживее, пока я не осерчал.
– Мо… монету?.. – еще больше растерялся Чертанов. – За что?..
– А за лечение, – дружелюбно положил ему руку на плечо здоровяк. – Костоправу платить придется. Или мне что ж, стражников кликнуть, пожалиться на тебя? Кликнуть мне стражников, а, дыра в заднице? Или монету мне выложишь?
Чертанов с грустью понял, что сейчас его будут бить. До чего же противная и неприятная сложилась ситуация. Можно, конечно, доказывать, что он ни в чем не виноват, что этот бугай сам на него наткнулся, да и не сломано у него ничего… но кому доказывать‑то? Бугай все это и так прекрасно знает. А стражники… какие еще стражники? Они на этой улице даже не ночевали.
Взывать к прохожим тоже бесполезно – все отводят глаза, стараются побыстрее прошмыгнуть мимо. Бугай нагло улыбается, совершенно никого не стесняясь. Сейчас врежет разок и заставит вывернуть карманы. И вроде как не грабит, а взимает законную компенсацию за моральный ущерб.
– Чего молчишь, дыра в заднице? – повысил голос гопник. – Язык проглотил?
– Серега, ты чего отстал? – послышался веселый голос шефа.
Чертанов облегченно выдохнул. Петр Иванович с такими проблемами справляется в легкую. И Валера здесь, с пушкой.
– Это что еще за калека? – презрительно посмотрел на шефа бугай. – Не задерживайся, иди куда шел!
– Слышь, а ты Вову с пятого дома знаешь, а?! – сразу возбухнул Колобков, тыкая его палкой в живот. – Ты чего вообще такой дерзкий?!
– Чё‑ё‑ё?..
Детина не понял, на каком языке говорит этот лысый толстяк на деревянной ноге. Зато он прекрасно понял, что его тыкают палкой. Кулак‑дынька резко сжался, губы искривились…
Валера разрешил ситуацию быстро и грубо. Даже не вынимая пистолета, он молча отодвинул Колобкова в сторону, а сам толкнул гопника в грудь. Тот при появлении рослого телохранителя слегка убавил пыл, но на попятную не пошел. Откуда‑то из‑за пояса появился потускневший кортик с треснутым лезвием.
Не тратя понапрасну времени, Валера резко подался вперед, одной рукой хватая нападающего за запястье, а другой – за пояс. Сильное сжатие – и кортик вываливается из побелевших пальцев. Бросок через бедро – и бугай бесславно плюхается в пыль. Опытный дзюдоист окончил драку в считанные секунды.
– Пошли, Серега, – добродушно скомандовал Колобков.
Знаменитый театр Кильяни разместился на огромной площади за мостом, соединяющим две половины Порт‑Вариуса. Трущобы, примыкающие к морю и порту, резко контрастируют с великолепными зданиями богачей, живущих в глубине острова.
Стен театра земляне не увидели. Их никто не видит – совершенно скрыты огромными колоннами, коих насчитывается шестьдесят четыре штуки. По двадцати с боков и по двенадцати с фасада и тыла.
Перед входом выделяются еще две колонны – особенно гигантские, украшенные носами кораблей. У их подножий восседают мраморные драконоподобные создания – Ке и Ладифа, боги‑ветра Двухголовых. А при входе гостей встречает каменный старец с зеленой бородой – Таримод, морской бог Эспелдакаша. Горожане не забывают, что Порт‑Вариус был основан эспелдаками и Двухголовыми.
Театр Кильяни выстроили пятнадцать миллентумов назад, когда Порт‑Вариус праздновал сто миллентумов со дня основания. Удивительное здание стало памятником всему городу – его победам и свершениям.
Внутри на каждом шагу роскошь и комфорт. Повсюду мягкие ковры, совершенно заглушающие шум шагов. Ярусы расписаны орнаментом, ложи прикрыты тонкими шелковыми занавесками, стены и мебель обтянуты бархатом разных цветов.
Представление еще не началось. Важный чернокожий швейцар проверил билет и проводил дорогих гостей в Лимонную ложу. Там землян уже ожидали.
Худощавый лохматый мужчина с вытянутым лицом окинул вошедших безразличным взглядом. Колобков, напротив, зачарованно уставился на его шевелюру. Он еще ни разу не видел людей с волосами цвета кислоты. Видел панков и хиппарей с красными волосами, с синими… а с такими вот едкими желто‑зелеными пока что не доводилось.
К тому же этот тип действительно оказался белым. А Колобков уже начинал думать, что Эйкр населяют исключительно негры и диковинные чудища.
Их хозяин вяло махнул рукой, приглашая садиться. Колобков охотно уселся на диванчик. Лимонно‑желтый, как и весь интерьер ложи.
Расселись и остальные. Света с любопытством осмотрела сцену и зрительный зал, понемногу заполняемый народом. Эти театралы совершенно не похожи на тех оборванцев, что бродят в порту и трущобах. Разодетые богачи, заезжие купцы и капитаны, блистательные дамы, Двухголовые с блестящей чешуей…
На сцену уже поднялись актеры. В Порт‑Вариусе заведено перед представлением устраивать неформальное общение – артисты со сцены переговариваются со зрителями, отвечают на вопросы, выслушивают комплименты и пожелания. Света с большим интересом принялась рассматривать здешних балерин – миловидных девушек в обтягивающих трико с блестками. Никаких пачек.
– Серега, переводи, – приказал тем временем Колобков. – Представь меня. И спроси, как его зовут.
– Это Петр Иваныч, наш капитан, – равнодушно произнес Чертанов. – Он будет с вами говорить, а я – переводить.
– Да, – медленно кивнул кислотноволосый. – Я понял.
– Петр Иваныч спрашивает, как вас зовут.
– Бамакабамашура Датакаси Забаб.
Чертанов запнулся, не уверенный, что сумеет это правильно выговорить. Его визави слегка поморщился и великодушно сказал:
– Я знаю, что у меня непростое имя. Можно просто Бамакабамашура.
Чертанов пожевал губами. Он бы предпочел какое‑нибудь из двух других имен. Шеф, выслушав перевод, пришел к такому же мнению.
– Так что, мне спросить?.. – начал Чертанов.
– Да хрен бы с ним, Серега. Пусть хоть Индирой Ганди зовется – мне начхать. Спроси лучше, зачем он выкрасил волосы в такой дурацкий цвет.
– Петр Иваныч…
– Спроси. Мне интересно.
Чертанов пожал плечами и перевел вопрос. Бамакабамашура сухо ответил:
– Это мой естественный цвет.
– Врешь! – возмутился Колобков, выслушав перевод. – Ни у кого не может быть такого цвета волос!
Бамакабамашура ничего не сказал. Только встал и приспустил штаны. Света взвизгнула, Валера рефлекторно сжал кулаки, а Колобков нервозно поежился:
– И правда естественный…
Бамакабамашура так же молча надел штаны и уселся обратно.
Колобков оперся на палку обеими руками, думая, с чего лучше начать переговоры. Бросил вопросительный взгляд на Чертанова – нет, от того помощи ждать не приходится. Сидит выпрямившись, словно аршин проглотил, смотрит в стенку пустыми глазами.
Тут начал гаснуть свет. Земляне сначала не заметили в этом ничего особенного… но потом Света вскинулась и округлила глаза. Она успела усвоить, что днем на Эйкре светло везде и всюду. Тепорий, разлитый в воздухе, не допускает самого присутствия темноты. Именно поэтому в зале совершенно светло при полном отсутствии как окон, так и источников освещения.
Но сейчас свет гаснет. Медленно, постепенно, но гаснет. С каждой секундой становится ощутимо темнее. Из‑за чего это происходит?
Здесь ответа Светлана не получила. Но вернувшись на яхту, она спросила об этом у Стефании. И та рассказала, что кроме рачков‑светоедов на Эйкре есть и другие существа, поглощающие тепорий. В частности, такая удивительная форма жизни, как люминестр.
Люминестры похожи на вытянутые голубоватые кристаллы, из‑за чего их часто путают с минералами. Но они живые. Они дышат. А кроме этого – непрерывно осуществляют процесс, отчасти схожий с фотосинтезом. Днем, когда тепорий активен, люминестры жадно его поглощают. Ночью – выпускают небольшими порциями. Поскольку поглощенный тепорий еще не «израсходовался», оказавшись снова в воздухе, он некоторое время светится – пока не рассеется.
Таким образом люминестры на Эйкре играют двойную роль – как светильников, так и «затемнителей». К сожалению, стоят эти кристаллы недешево, и позволить их себе может не каждый. Да и встречаются они далеко не везде.
В конце концов люминестры поглотили весь тепорий в зале, и их накрыли черной материей. Стало совершенно темно. Свет льется только из распахнутой двери внизу. Удивительное зрелище – воздух перемешивается, а вместе с ним внутрь попадает тепорий. В зал будто протягиваются призрачные щупальца.
Потом закрыли и эту дверь. Успевшие проникнуть внутрь молекулы тепория рассеялись в обширном пространстве, почти не прибавив света. Из оркестровой ямы послышалась тихая музыка. Представление началось.
– А зачем выключили свет? – спросила Света.
– Это древняя славная традиция, – ответил Бамакабамашура через переводчика. – Представления в этом театре всегда идут в темноте. Свет только мешает получать наслаждение.
– Но это же балет!
– Ну и что?
Кроме музыки со сцены слышны и другие звуки. Приглушенная ругань. Шум ударов и падений. Из‑за темноты балерины то и дело спотыкаются, натыкаются друг на друга и на предметы. Вот раздался дикий грохот – одна из девушек прыгнула не в ту сторону, шлепнувшись в оркестровую яму.
– Заезжая труппа, – равнодушно прокомментировал Бамакабамашура. – Первый раз здесь выступают. Еще не привыкли танцевать в нашем театре.
Света растерянно покачала головой. Из темноты проступило широкое отцовское лицо – телохранитель Валера прихватил карманный фонарик.
– Перейдем к делу, – потребовал Бамакабамашура, нимало не интересуясь происходящим на сцене. – Мне рассказали о вашем корабле. Это правда, что ему нет дела до ветров и течений?
– Чистая правда, – хмыкнул Колобков, светя своему визави в лицо фонариком. – А тебе это зачем, хиппарь?
Чертанов привычно осуществлял синхронный перевод. Разумеется, благоразумно смягчая некоторые выражения. Шеф не особо привык следить за языком.
– И ваш корабль может проплыть против сильного течения, даже если ветер дует навстречу?
– А ты что, с первого раза не понял?
– И может обогнуть опасные рифы?
– Само собой.
– В таком случае солнце осветило нас с тобой.
– Это ты чего сейчас сказал? – не понял Колобков.
– Я имею в виду, что мы можем помочь друг другу. Вам нужен Тур Ганикт? Я знаю, как его найти. Но я хочу кое‑что в обмен.
– «Чайку» не отдам! – вспылил Колобков. – Вы меня уже забодали своей наглостью, папуасы хреновы! Я вам что, колхозник?! Вот так возьму и отдам яхту за здорово живешь?!
– Мне не нужен твой корабль, – сухо ответил Бамакабашура, когда ему перевели гневные вопли Колобкова. – Мне только нужно, чтобы ты доставил меня на один остров.
– Что еще за остров?
– Остров, добраться на который можно только на таком корабле, как у тебя. Он лежит в середине сильного течения и окружен кольцом рифов. Подойти к берегу на веслах или парусах чрезвычайно сложно, а еще сложнее потом вернуться. Этот остров недалеко, я отниму у тебя всего несколько дней.
– А… Вот оно, значит, как… А зачем? Чего тебе на том острове?
– Тебя это не касается.
– Сокровище небось ищешь? – расплылся в улыбке Колобков.
– Как ты узнал?! – отшатнулся Бамакабамашура. В глазах появился бешеный блеск. – Кто тебе рассказал?!
Колобков откинулся на диванчике и залился веселым смехом. Он ткнул наугад, но попал прямо в точку. Хотя угадать было не так уж трудно – ну в самом деле, зачем еще может понадобиться искать дорогу к подобному острову? Сокровище – не единственный возможный вариант, но наиболее вероятный.
Когда Бамакабамашура сказал, что хочет кое‑что в обмен за свои сведения, у Колобкова тут же промелькнула мысль ничего не платить. Просто дать отмашку Валере и выбить из этого зеленоволосого всю информацию. Нет, Колобков привык вести дела честно… но всегда недолюбливал наглую гопоту. Тех, кто жаждет получить много всего и задаром.
Однако теперь выясняется, что требования собеседника не так уж велики. Более того – если проявить смекалку, можно еще и неплохо навариться.
– Что там за сокровище? – деловито спросил Колобков.
– Это не твое дело, – недоброжелательно пробурчал Бамакабамашура, стараясь поплотнее вжаться в кресло.
– Золото? Брильянты? Жемчуга?
– Говорю же, тебя это не касается!
– Касается, касается, еще как касается. Ты ведь без меня ни черта не найдешь. Думай.
– Твой корабль – не единственный волшебный корабль в мире. Я подожду другого случая.
– Зато я ждать не буду.
– А‑а?.. Что ты имеешь в виду?
– Дык! – сложил руки на пузе Колобков. – Я ж просто возьму и пойду на этот твой остров сам. И порыскаю там как следует.
– А!.. – выпучил глаза Бамакабамашура. – Ты!.. Ты не посмеешь!..
– Еще как посмею.
– Ты!.. Ты не знаешь, где этот остров находится! Не знаешь даже, как он называется!
– Зато я знаю, что вокруг него сильное течение и рифы. И знаю, что ни один обычный корабль к нему не может подойти. А еще знаю, что этот остров недалеко. Не думаю, что в округе таких островов пруд пруди. Поспрашиваю у лоцманов, у шкиперов… Найду.
Бамакабамашура плотно стиснул челюсти. На лице появилось затравленное выражение. Он понял, что сам себя загнал в ловушку.
– Чего ты хочешь? – проскрипел Бамакабамашура.
– Свою долю, – осклабился Колобков. – Процент!
– Один процент добычи? – быстро переспросил Бамакабамашура. – На это я согласен.
– Не один процент. Я тебе не дурачок. Я больше хочу. Я шестьдесят процентов хочу. Мне шестьдесят, тебе сорок.
– Шестьдесят?! – поразился Бамакабамашура. – Ни за что! Это слишком… это чересчур… это много! Так не пойдет! Я могу отдать десять процентов… ну пятнадцать! – неохотно выдавил он. – Пятнадцать процентов – и точка!
– Ну уж нет. Пятнадцать – это кошкины слезки. Пятьдесят на пятьдесят – и порешили.
– Никогда! Пятьдесят – это тоже слишком много! Я согласен уступить двад… а, ешь меня живьем! Тридцать процентов! Тридцать процентов – и ни монетой больше!
– Хорошо, согласен!.. – протянул руку Колобков. Бамакабамашура неохотно ее пожал. – Согласен… на сорок процентов.
– Нет! – взвизгнул Бамакабамашура, пытаясь вырвать ладонь.
– Все, поздняк метаться, – грустно произнес Колобков, только плотнее сжимая хватку. – По рукам уже ударили. Договор заключен. Назад дороги нет.
Бамакабамашура обмяк. В глазах засветилась нешуточная ненависть. Этот одноногий толстяк обдурил его, как младенца.
– Согласен… – через силу выдавил из себя Бамакабамашура.
– Вот и договорились, – улыбнулся Колобков, извлекая из карманов фляжку кашинга и пластиковые стаканчики. – Отметим.
Бамакабашура неохотно пригубил угощение. Колобков высоко поднял стаканчик и провозгласил:
– Ну, будем! За твое здоровье, Барак… Гамак… Слушай, имя у тебя все‑таки слишком сложное. Язык сломаешь выговаривать. Можно, я буду называть тебя Укупником?
– А что это такое? – проворчал Бамакабамашура.
– Мужик один. Ты на него очень похож. Можно?
– Нельзя.
– Можно. За твое здоровье, Укупник!

Глава 11

Из гавани Порт‑Вариуса «Чайка» вышла уже на следующий день. Вышла, неся на борту еще одного пассажира.
В отличие от хумаха Лайана, Бамакабамашура Датакаси Забаб, с легкой руки Колобкова получивший прозвище «Укупник», не доставлял особых хлопот. Переборки не грыз, вещей не воровал. Большую часть времени проводил на носу, глядя вдаль. Разговаривал мало и неохотно. А поскольку его язык понимали только Чертанов и все тот же Лайан, с ним особо и не стремились вступать в разговоры.
Остров Тань, о котором говорил Бамакабамашура, оказался не слишком далеко, но и не за околицей. Больше тысячи километров к югу. Для быстроходной «Чайки» – сутки ходу.
Эйкрийские сутки, конечно, не земные.
За время пути Колобков так и не сумел выяснить самого главного – что же представляет собой вожделенное сокровище? Бамакабамашура всячески уклонялся от прямого ответа, отделываясь туманными фразами.
Не захотел он рассказывать и о том, откуда вообще знает про сокровище на острове Тань. Колобков с Грюнлау немного побеседовали на эту тему, сопоставили факты и пришли к выводу, что тут как‑то замешан Тур Ганикт. Бамакабамашура в свое время плавал на «Кристурице». «Кристурица» – один из немногих кораблей, способных доплыть до загадочного острова. Бамакабамашура относительно недавно покинул «Кристурицу». Очевидно, что тут есть связь.
Это же подтвердил и Угрюмченко, вернувшийся на яхту почти сразу после ухода Колобкова в город. Судовой механик провел ночь рядом с виллой Бамакабамашуры – весьма богатой виллой. Пользуясь возможностями птичьего тела, он подслушал несколько разговоров и узнал, что хозяин дома действительно некоторое время плавал на «Кристурице». Правда, не в качестве члена экипажа.
Выяснилось, что полтора миллентума назад Тур Ганикта с судном и экипажем нанял один богатый географ. Он замыслил составить самую полную и подробную карту архипелага Кромаку и хотел как можно больше увидеть своими глазами. Не скупясь, ученый старик зафрахтовал самый лучший корабль во всем архипелаге. Пиратский, правда, но кого волнуют такие мелочи? Тур Ганикт занимался своими обычными делами, а географ параллельно вел наблюдения.
В плавании ученого сопровождал племянник – вот этот самый Бамакабамашура Датакаси Забаб. И все шло хорошо, пока однажды ночью богач‑географ не скончался. Пираты здесь были ни при чем – старик дружил с капитаном, и тот искренне сожалел о случившемся. Смерть наступила по естественным причинам, от сердечного приступа. Дал о себе знать преклонный возраст.
Однако для Бамакабамашуры это означало неприятности. Они с дядей родом из архипелага Древнего Егра, а это далеко к востоку, за Царством Двухголовых. Тур Ганикт не пожелал идти в такую даль, чтобы доставить домой одного‑единственного пассажира. Сначала он вообще собирался высадить Бамакабамашуру в ближайшем порту.
В конце концов пиратский капитан согласился подвезти его до Порт‑Вариуса. Благо туда «Кристурица» заходила частенько. В Порт‑Вариусе у покойного ученого было имущество – пай в торговом предприятии и кругленький счет в банке. Бамакабамашура, как единственный наследник, наложил на это добро лапу, приобрел себе виллу за городом и зажил припеваючи, уже не думая о возвращении на родину.
Но вот, похоже, что‑то такое он узнал во время пребывания на «Кристурице». Какую‑то пиратскую тайну. Все это время племянник географа не переставал лелеять надежду когда‑нибудь добраться до заветного острова… и с появлением «Чайки» такая возможность сама упала в руки.
Чертанов наклонил голову набок, рассматривая ананас. Ковырнул его пальцем. Действительно, ананас. Во всяком случае, очень похож на те, что он не раз видел на полках супермаркета. Только этот не лежит на полке, а растет на кусте.
– А я всегда думал, что ананасы растут на деревьях… – задумчиво произнес Сергей.
– Ботанику надо было в школе учить, – фыркнула Стефания. – Ананас – кустарник. Причем низкорослый.
– Чего нашел, Серега? – догнал их Колобков. – Ух, какая здоровенная шишка!
– Это ананас, Петр Иваныч.
– А ты, Серега, видно, думаешь, что начальник у тебя совсем тупой, – внимательно посмотрел на подчиненного Колобков. – Думаешь, что я жизнь прожил, а ананасов ни разу не видел. А я их видел, Серега. Представь себе, видел. И даже ел. Но у меня, в отличие от тебя, имеется здоровое чувство юмора. На вот, понеси мой рюкзак, раз шуток не понимаешь.
Чертанов обреченно принял вещмешок Колобков. Опять пострадал из‑за языка. Мог бы уже и запомнить, что шеф не любит, когда подчиненные много умничают. Это дочке своей он простит что угодно, а вот кому другому – черта с два.
«Чайка» пристала у острова сокровищ во второй половине дня. Происходи дело на Земле, Колобков предпочел бы переночевать на борту, а с утра пораньше – на поиски клада. Но эйкрийские сутки вдвое длиннее, так что здешние полдня – как раз один земной.
А до следующего утра целых тридцать шесть часов. Бамакабамашура Датакаси Забаб, пожалуй, совсем изведется до того времени. Пока судно шло по причудливому течению, опоясывающему остров серпантином, он не отрывал глаз от зеленой стены на берегу. Даже порывался вломиться в ходовую рубку и перехватить штурвал у Фабьева.
Да и сам Колобков нетерпеливо потирал ладони. Башня трех мудрецов с ее складом самоцветов – где‑то там, далеко, в неизвестности. Гигантская жемчужина, посуленная Лайаном Кграшаном, тоже пока в проекте. Зато сокровище кислотноволосого любителя балета – вот оно, совсем рядом, буквально рукой подать.
И сорок процентов этого сокровища принадлежат ему, Колобкову.
А может быть и больше. Ведь Колобков подрядился довезти Бамакабамашуру только до Таня. И речи не было о том, чтобы везти его обратно в Порт‑Вариус. И вообще куда бы то ни было. Так что если этот богатей не собирается навсегда оставаться на необитаемом острове, ему придется покупать обратный билет…
Подумав об этом, Колобков довольно хихикнул и снова потер руки. Всегда приятно, когда удается кого‑нибудь надуть.
Ковылять по джунглям на одной ноге – дело нелегкое. Но Колобков вначале и по палубе‑то толком передвигаться не мог – качается, сволочь! Однако на удивление быстро приноровился.
Справился он и здесь. Тем более, что концентрация тепория в воздухе не очень высокая, климат относительно прохладный. И пахнет приятно – на каждом шагу растут крупные темно‑бордовые цветы. Кажется, какая‑то разновидность орхидей.
Бамакабамашура, в течение плавания хранивший упорное молчание, на острове все‑таки открыл рот. И неохотно признался, что не знает, где искать таинственное сокровище. Более того – понятия не имеет, что оно из себя представляет. Никакой карты у него тоже нет.
Ему известно только то, что однажды «Кристурица» встала на якорь у острова Тань и провела на нем ровно одну ночь. И той ночью трое «офицеров» – Тур Ганикт и Веданок и Турбен Ияко – сходили на берег, неся тяжелый груз. Обратно они вернулись довольно быстро – и уже с пустыми руками.
Услышав это, Колобков возмутился. Заявил, что тот груз совсем не обязан был быть кладом. Может, ребята просто мусор выбрасывали? Или хоронили кого‑то из товарищей.
Бамакабамашура с презрением отверг эти версии. Где это видано, чтобы выбрасывать мусор шел сам капитан с главными помощниками? И к чему вообще куда‑то идти, если можно просто вылить помои за борт? Хоронят на «Кристурице» тоже без затей – в акульих желудках. Да и не умирал на борту никто за последние дни.
И еще одно. Если это было что‑то тривиальное, то зачем приставать к такому труднодоступному острову? Даже «Кристурице» с ее волшебным способом передвижения было нелегко преодолеть течение и обогнуть рифы. Неужели ради какого‑то пустяка?
А что до местонахождения клада, то некоторые догадки, конечно же, есть. Тур Ганикт с помощниками не брали с собой лопат. И вернулись довольно быстро. Значит, сокровище не закопали, а просто спрятали где‑нибудь в укромном месте. Осталось только найти это место.
И его довольно быстро нашли. В первую очередь благодаря Угрюмченко. Колобков уже не в первый раз подумал, что превращенный в беркута судовой механик стал даже более полезным. Сколько раз уже его крылья помогали в затруднительных положениях?
Вот и сейчас. Полетав с полчасика над островом, Угрюмченко вернулся и сообщил, что в джунглях есть постройка. Грубо сколоченная дощатая хижина. Причем обитаемая – орлиные глаза углядели сверху человеческую фигуру.
Услышав это, Колобков вновь возмутился и заявил, что никакого сокровища нет, точно. Просто Тур Ганикт заскочил в гости к местному робинзону, забросил посылку. Передачку какую‑нибудь. Соль, спички, курево и книжек почитать.
Бамакабамашура запротестовал, заявив, что может и посылку, но в посылке было сокровище, точно. Когда его спросили, отчего он так в этом уверен, Бамакабамашура стиснул зубы и замолчал. Ответить он так и не ответил – лишь твердил, что совершенно уверен.
– Петрович, куда идти?! – крикнул Колобков, выглядывая в голубом небе парящего беркута. – Петро‑о‑о‑ови‑и‑и‑ич!..
Угрюмченко не отозвался. Колобков подтянул шорты и затопал дальше по тропинке. Судя по ее наличию, на острове и в самом деле живет как минимум один человек.
Осмотрев землю, Гена доложил, что следы есть, довольно свежие. Сегодня по этой тропе ходили. Ступни человеческие, в обуви, подошва плоская, без рисунка, сорок третий размер.
– Петро‑о‑о‑ови‑и‑и‑ич!.. – снова крикнул Колобков, озадаченный исчезновением механика.
– Шеф, вы б потише, – пробасил Гена. – Еще услышат…
– Геныч, ну ты стремный. А для чего я тут глотку срываю, по‑твоему? Как раз для того, чтоб услышали!
Колобков вытащил из кармана флягу с кашингом, встряхнул, прислушался к бульканью и с удовольствием отхлебнул. Завинтив крышечку, он великодушно предложил Чертанову:
– Серега, хошь глотнуть?
– Спасибо, Петр Иваныч, – с признательностью протянул руку Чертанов. – Не откажусь.
Колобко грустно вздохнул и сунул флягу обратно в карман.
– Извини, Серега, не дам. Мало осталось. А идти еще долго.
– А зачем тогда предлагали? – скис Чертанов.
– Из вежливости. А ты из вежливости должен был отказаться. Но ты согласился зачем‑то. Сам и виноват.
Еще раз вздохнув, Колобков задрал голову и махнул рукой. Над зелеными кронами показался крылатый силуэт.
– Петрович, геть до начальства! – гаркнул Колобков, приложив ладони ко рту.
Огромный беркут описал круг и пошел на посадку. Все ниже, ниже…
И тут из зарослей выметнулось… нечто. Пучок длинных извивающихся лиан, похожих на щупальца кальмара. Они выстрелили на огромную высоту, в мгновение ока схватив летящего орла мертвой хваткой.
А потом так же быстро вернулись обратно, утащив с собой Угрюмченко.
Тот даже не успел раскрыть клюв.
Какую‑то секунду отряд с «Чайки» стоял неподвижно, таращась в небо. Там еще плавали несколько перьев.
– И что это было?.. – хлопнул глазами Колобков.
Однако ступор изумления тут же прошел. Под матерную ругань Колобкова Гена и Грюнлау со шмайссером наперевес бросились в чащу. Следом ринулись Чертанов и Бамакабамашура.
Стефания единственная не тронулась с места. Лишь тоненько чихнула – в нос попала пыльца.
Продравшись через заросли и выбежав на небольшую полянку, земляне оказались лицом к лицу с диковинным монстром. Нечто вроде цветка… огромного, просто гигантского цветка. Почти трехметровой высоты, с мясистыми лепестками цвета сырого мяса, раздутым бутылкообразным стеблем и пучком извивающихся щупальцев‑тычинок.
Эти самые щупальца сейчас сжимают и давят клекочущего от боли беркута, медленно, но верно затягивая его в кошмарный зев. Угрюмченко изо всех сил бьет крыльями – и пока что борьба идет с переменным успехом. Цветок‑птицеед пожадничал, сцапав такую здоровенную добычу. На острове Тань нет пернатых крупнее попугаев – а с ними его щупальца справляются без труда.
Но совершенно очевидно, что верх одержит хищник. С каждой секундой Угрюмченко слабеет – ему очень больно и трудно дышать. Кошмарный цветок испускает непереносимую вонь и душит пленника щупальцами.
Грюнлау открыл огонь, едва увидев противника. Шмайссер в руках затрясся, задрожал, изрыгая свинцовую очередь… очень короткую очередь. В обойме осталось всего‑навсего семь патронов. Немец мгновенно их расстрелял и грязно выругался, отшвыривая бесполезное оружие.
Конечно, цветку эта атака не пришлась по душе. Четыре пули пробили его пузатый стебель, вызвав потоки зеленой липкой субстанции. Монстр издал утробный звук, похожий на рев раненого медведя.
Однако выпустить добычу даже не подумал.
Браунинг Гены также не заставил его передумать. Телохранитель расстрелял весь магазин, но так ничего и не добился. Растение оказалось выносливым. Возможно, оно и вовсе не чувствует боли – так, неудобство.
Гена и Грюнлау растерянно переглянулись. Колобков с его трофейными револьверами остался далеко позади – попробуй, продерись сквозь эту чащу на деревянной ноге! На какую‑то помощь Чертанова или Бамакабамашуры нечего и надеяться. Остается идти врукопашную – судовой механик уже не издает ни звука, почти целиком затянутый в голодную пасть.
Грюнлау молча извлек из‑за пояса штык‑нож. Гена достал свой нож, охотничий. Он бы предпочел поработать просто кулаками, но с растением особо не побоксируешь.
И тут послышался топот. Из‑за кустов выбежал человек. Невысокий, щуплый, совсем не выглядящий могучим воином. Однако он бросился на хищный цветок с голыми руками, ни секунды не поколебавшись.
Более того – он победил. Гена завистливо прогудел, глядя, с какой легкостью этот шпингалет рвет монстра в клочья. Кажется, он все‑таки не совсем безоружен – судя по оставляемым ранам, вооружен чем‑то вроде кастетов с шипами. Простые кулаки так кожу не разрывают.
Хотя у растительного монстра и нет никакой кожи.
Угрюмченко упал на землю. Помятый, обессилевший, весь измазанный зеленой липкой слизью. Не птица – грязная бесформенная губка. Из клюва хлынула белесая жижа и донеслось несколько коротких, но очень выразительных слов.
Рядом грохнулся убитый цветок. Если, конечно, можно употребить слово «убитый» по отношению к растению. Неизвестный спаситель буквально разорвал его в клочья. Измочалил стебель так, что чудовище рухнуло, не в силах удержать равновесия. Воздух наполнился ужасной вонью. Из разорванного зева потекла едкая субстанция.
– Илль‑хе, – гулко произнес незнакомец, встав спиной к остальным. – Ин‑каардьи алла‑й ио сун.
– Не вляпайтесь, – машинально перевел Чертанов. – Эта гадость разъедает кожу.
Земляне воззрились на островитянина. Тот упорно не поворачивается лицом, и все видят лишь спину и затылок. Хотя затылка тоже не видят – его скрывает остроконечная шапка, похожая на ту, что носил Робинзон Крузо. Судя по грубым швам – сшита собственными руками. Такова же и вся одежда – из плохо выделанной кожи, покрытая мехом. Рукава такие длинные, что не видно даже пальцев.
Из зарослей вывалился Колобков. С шумом, дыша тяжело, как запыхавшийся гиппопотам. Согнувшись в три погибели, он облегченно выдохнул, опираясь на палку, и с трудом произнес:
– Ыхыыыыы… Серега… Геныч… это… вы… доложитесь начальству… ыхыыыыы… я щас сдохну…
Чертанов в нескольких словах объяснил, что тут произошло. Колобков проковылял к копошащемуся на траве Угрюмченко и сочувственно произнес:
– Что, Петрович, хреново?
– Хреново, Иваныч… – простонал беркут. – Думал, все, киздык пришел… Сожрут, как курку во щах…
– Серега, поспасибкай товарищу, – указал на таинственного незнакомца Колобков. – А заодно спроси, кто он вообще такой.
Чертанов спросил. Незнакомец в ответ произнес несколько слов.
– Говорит, что он здесь живет, – перевел Чертанов.
– Понятно. А чего он к нам спиной стоит? – поинтересовался Колобков, безуспешно пытаясь заглянуть в лицо странному типу. – Не уважает?
Из‑под остроконечной шапки донеслось несколько слов.
– Говорит, что его лицо обезображено, – перевел Чертанов. – Он стыдится показывать его людям.
– Вот бедолага, – посочувствовал Колобков. – У меня Светка прошлым летом тоже прыщами покрылась – вся на нервах изошла… Ладно, Серега, спроси, как у него с покушать и отдохнуть. А то у нас Петрович хворый и я усталый.
Островитянин неохотно признался, что у него тут поблизости хижина. И еще неохотнее предложил свое гостеприимство. Судя по голосу, он уже начал жалеть, что необдуманно бросился на помощь этим странным типам.
Цветок‑птицеед крепко помял Угрюмченко. Несчастному беркуту сломали крыло и повредили ребра. Шея осталась цела каким‑то чудом. Земляне бережно подняли раненого товарища и понесли в хижину местного робинзона.
По дороге абориген, назвавшийся Радагой, поведал, что на этом острове подобные цветки‑птицееды не редкость. Растут они обособленно, питаются попугаями, райскими птицами, летучими мышами и мелкими звероящерами. На людей не нападают – впрочем, их на острове и нет.
Всю дорогу до хижины Бамакабамашура нервно сопел. Ему нестерпимо хотелось сейчас же, сию же минуту расспросить Радагу о сокровище Тур Ганикта. Но выяснилось, что они с местным робинзоном говорят на разных языках, так что без посредничества Чертанова ничего не выйдет.
А Чертанов молчит в тряпочку – Колобков запретил ему что‑либо переводить без разрешения. Хитрый и осторожный, российский бизнесмен решил вначале все разведать сам. Информация – тоже товар весьма ценный, если умело им распорядиться.
Процессию догнала отставшая Стефания. Радага искоса посмотрел на нее, прикрывая лицо ладонью, но ничего не сказал.
Чертанов в очередной раз подивился равнодушию аборигенов к видовым различиям. На Земле девушка с багрово‑красной кожей, остроконечными ушами, парой рожек и длинным хвостом вызовет как минимум удивление. Но на Эйкре во взглядах сквозит максимум любопытство.
Землян и то разглядывают с бо  льшим интересом – все люди черные, а эти почему‑то белые.
Хижина Радаги поместилась на пересечении лесных троп, рядом с небольшой полянкой. Довольно грубое жилище, без изысков. Связанные лианами бревна, соломенная крыша, земляной пол. Вокруг дома частокол – надежный, крепкий.
– Ничего так фазенда… – придирчиво осмотрел хижину Колобков. – Для одинокого негра‑пенсионера – вполне себе.
Двери в частоколе не оказалось. Радага входил и выходил по лестнице, сплетенной из лиан. Большинство землян преодолели этот путь без проблем, но вот Колобков застрял надолго. Лишившись ноги, он лишился и возможности подниматься по веревочным лестницам. Гена даже предложил быстренько прорубить проход, чтобы шефу не корячиться.
Общими усилиями через частокол все же перетащили и Колобкова. Радага за это время успел скрыться в хижине и снова выйти – с аптечкой для Угрюмченко. Конечно, роль пластырей в этой аптечке играют пальмовые листья, лубков – ровные обструганные палочки, а йод заменяет липкая грязь из целебного источника… но выбирать не из чего. На «Чайке» раненому беркуту окажут нормальную медпомощь, а пока что приходится довольствоваться подручными средствами.
В хижине Радага надел темную вуаль, став похожим на даму в трауре. Чертанову подумалось, что этот тип и в самом деле должен быть изуродованным, раз так старательно скрывает лицо.
– Ничего, если мы тут немножко израсходуем? – осведомился Колобков, копаясь в «аптечке».
– Расходуйте хоть все, – махнул рукой Радага, выслушав перевод. – Я все равно этим не пользуюсь. Просто так держу, на всякий случай.
– Это хорошо, когда аптечка без дела стоит, – кивнул Колобков. – Небось спортом занимаешься, Робинзон?
– А вы люди Тур Ганикта? – спросил Радага вместо ответа.
– Нет, – коротко сказал Чертанов. – Просто путешественники.
– Как же вы тогда попали на этот остров? Обычный корабль сюда подойти не может.
– У нас необычный.
– Ясно. И зачем вы здесь?
Чертанов помялся, бросая взгляды то на Колобкова, то на Бамакабамашуру. Ответить, что «Чайка» прибыла в поисках сокровищ? А как Радага к этому отнесется? Пока что неизвестно, какие у него с этими сокровищами отношения. Вдруг он их как раз стережет?
Колобков тоже задумался. Щекотливая ситуация. Ссориться с этим робинзоном пока что не с руки.
– Выпьем? – нашел выход он, доставая фляжку с кашингом и пластиковый стаканчик. – По чуть‑чуть, за знакомство?
Радага чуть слышно простонал. У него задрожали руки. Очень медленно и неохотно туземец покачал головой.
– Чего ломаешься‑то? – возмутился Колобков. – Обидеть хочешь? От чистого сердца предлагаю!
Недовольно фыркнув, Колобков налил самому себе и залпом выпил. Забористый напиток Двухголовых приятно обжег горло и сразу поднял настроение.
– Хватит, довольно… – слабо произнес Радага, отворачиваясь от землян. – Не мучайте меня…
– Чего это он, Серега? – удивился Колобков.
Чертанов пожал плечами. Он и сам ничего не понимал.
– Может, зашился? – высказал предположение Угрюмченко, которому тоже налили кашинга. – Моя старуха меня вот все пилила, капсюлю вставить убеждала. А я в никакую… ни в какую. Что я, дурак?
– И правильно, – одобрил Колобков. – За твое здоровье, Петрович.
– Благодарствую, Иваныч. И тебе не болеть.
– Хорошая бормотуха все‑таки… – крякнул Колобков, приканчивая флягу и доставая другую. – Эй, Робинзон, а где у тебя тут туалет?
Чертанов меланхолично перевел. Радага молча уставился на него. Даже сквозь вуаль чувствовалось, насколько этот невинный вопрос разозлил хозяина дома.
– Так где туалет‑то? – повторил Колобков, нетерпеливо морщась.
– Нету, – процедил Радага. – Нету у меня туалета.
– Как это нету? А куда ж ты на горшок ходишь?
– Не ваше дело! – повысил голос Радага.
– Ладно‑ладно, замяли, не психуй, – проявил покладистость Колобков. – Серега, чего он так нервничает?
– Не знаю, Петр Иваныч. Может, вы ему не нравитесь?
– Не, этого быть не может. Я всем нравлюсь.
Через частокол перелез Грюнлау. Он вспомнил, что забыл на месте схватки шмайссер, и решил за ним сходить. Патронов там не осталось, но вещь все же ценная. Не годится просто так разбрасываться боевым оружием.
Ведь совсем недавно мудрецы наколдовали целую гору всяких вещей. Банку пива, игровую приставку, пояс с револьверами, даже чью‑то отрубленную руку. Может, в следующий раз наколдуют и патронов для пистолет‑пулемета «Шмайссер МР‑38»?
– Серега, расспроси этого мужика, чего он тут робинзонит, – распорядился Колобков, усаживаясь на грубо сколоченный табурет. – Скажи, что мы его можем куда‑нибудь подвезти.
Чертанов перевел, но Радагу это предложение не слишком обрадовало. Он замялся и тихо что‑то проворчал, явно размышляя, как бы поделикатнее отказать. Чертанов, разглядывая фигуру с вуалью на лице, лениво гадал, к какой расе этот островитянин принадлежит. Черный, как большинство людей здесь? Или белый, как Бамакабамашура и Тур Ганикт?
– Я не хочу плыть с вами, – наконец произнес Радага. – Я живу здесь. Здесь и останусь.
– Почему? – въедливо спросил Колобков.
– Вас это не касается. Уходите. Ваш друг теперь в безопасности, так что уходите. Оставьте меня одного.
– Негостеприимный ты хозяин, Робинзон, – хмыкнул Колобков. – Может, хоть угостишь чем‑нибудь на дорожку?
– У меня нет никакой еды! – повысил голос Радага. – Я ничего не ел уже десять миллентумов!
Произнеся это, он осекся. Но вернуть нечаянно сорвавшихся было уже нельзя. Колобков пару секунд подумал, а потом уточнил:
– Серега, ты все правильно перевел?
– Конечно, Петр Иваныч.
– Ага. Тогда пусть объяснит.
– Я не стану ничего объяснять! – скрипнул зубами Радага. – Убирайтесь! Убирайтесь отсюда, или я вышвырну вас силой!
Гена весь подобрался, готовый взорваться ураганом кулаков. Охраняемому объекту угрожают. Источник угрозы должен быть устранен.
– Тихо, Геныч, – поднял палец Колобков, уловивший мысли телохранителя. – Не гоношись. Разберемся мирно, как белые люди.
– Да он, может, и не белый… – задумчиво пробормотал Чертанов, безуспешно пытаясь различить цвет кожи Радаги сквозь вуаль.
– Сирога, спроси у него про сокровище! – не выдержал наконец Бамакабамашура. – Спроси быстрее! Я хочу знать про сокровище!
Чертанов недовольно на него покосился. Он не особо‑то любил панибратство. Даже пару раз пытался намекнуть про это шефу, но тот, конечно, намеков не понял.
Точнее, сделал вид, что не понял.
– Спроси, ну спроси же про сокровище! – не переставал изнывать Бамакабамашура. – Я ждал слишком долго, я больше не могу ждать!
– Чего он хочет, Серега? – спросил Колобков.
Чертанов перевел просьбу Бамакабамашуры. Колобков немного подумал, а потом кивнул:
– Ладно, спроси. Все равно Робинзон уже весь изнервничался. Давай уже, добивай его.
Чертанов пожал плечами и вкратце изложил Радаге суть дела. Рассказал, что «Чайка» пришла сюда в поисках сокровища Тур Ганикта. И спросил, не знает ли Радага что‑нибудь об этом.
Тот, кажется, ужасно удивился. Несколько секунд молчал, а потом осторожно уточнил:
– Так вы ищете сокровище, которое спрятал Тур Ганикт?
– Да. Оно вообще существует?
– Эмм‑м‑м… Смотря что под этим понимать… – каким‑то странным голосом произнес Радага. – Существует… в некотором роде… Хотя Тур Ганикту оно никогда не принадлежало…
– Значит, оно принадлежит вам, уважаемый Радага?
– Можно сказать, что мне… хм… да, принадлежит…
– Боюсь, я не совсем понимаю вас, уважаемый Радага.
– М‑м… м‑да… слушайте‑ка, а как вы себе представляете это траханое сокровище? Что, по‑вашему, оно такое?
Чертанов перевел вопрос Колобкову и Бамакабамашуре. Колобков задумался. А Бамакабамашура тут же выпалил:
– Бриллианты! Целый ящик бриллиантов!
– Откуда он это знает? – нехорошим голосом спросил Радага, выслушав перевод.
– Да, хороший вопрос, – повернулся Колобков. – Слышь, Укупник, ты мне так и не рассказал, чего так во всем этом уверен.
Бамакабамашура посмотрел Колобкову в глаза, смерил взглядом кулачищи Гены, и неохотно промямлил, что сам видел. Собственными глазами. Той ночью, когда «Кристурица» стояла на якоре у острова Тань, Бамакабамашуре повезло. Загадочный ящик на несколько минут остался без присмотра, и ему удалось незаметно его приоткрыть.
Там была куча тряпок и соломы, но разворошив этот мусор, Бамакабамашура увидел драгоценные камни. Сапфиры, рубины, бриллианты. Это длилось лишь мгновение – а потом сзади донесся голос капитана. Напуганный Бамакабамашура каким‑то чудом успел задвинуть крышку и исчезнуть, оставшись незамеченным.
Но прихватить хотя бы один бриллиант не успел.
– Так это, значит, был ты… – нехорошо процедил Радага. – Это ты той ночью открыл крышку… Ты, траханый недоносок, перепугал меня тогда до полусмерти…
– Что это значит? – не понял Бамакабамашура. – Где сокровище?!
– Я и есть сокровище!!! – рявкнул Радага, резко срывая вуаль.
Никто не произнес ни слова. Все обомлели, пораженно таращась на лицо Радаги. Никаких шрамов, язв или ожогов. Вообще никакого уродства.
Только бриллианты. Множество бриллиантов вместо кожи.

Глава 12

Колобков что‑то невнятно проурчал. Чертанов сглотнул. Не каждый день доводится увидеть человека, сделанного из драгоценных камней.
Кожа из мелких бриллиантов. Изумрудные пластинки‑волосы. Рубиновые губы. Ярко‑синие сапфиры вместо глаз. Словно бесценная статуя изумительной работы.
Однако эта статуя – живое существо. Губы гневно кривятся, в глазах светится ярость, бриллиантовые пальцы медленно сжимаются. Теперь стало понятным, как Радаге удалось расправиться с цветочным монстром – имея алмазные кулаки, можно сразиться даже с драконом.
Гена посмотрел на Радагу с сочувствием. Вспомнилось собственное превращение в каменную статую. А заодно вспомнилась чудовищная сила, которой он обладал, пока не окаменел окончательно. Телохранителю подумалось, что одолеть бриллиантового человека будет очень нелегко. Тут даже огнестрельное оружие вряд ли поможет.
– Гы… – неуверенно произнес Колобков. – Серега, ну ты успокой мужика, скажи, чтоб не кипятился… Что ж мы, звери какие, не понимаем?
Чертанов послушно перевел. Радага медленно разжал кулаки. Однако настороженность и подозрение из из сапфировых глаз не исчезли. Только подойди, только тронь, только попробуй отколупнуть!..
– Да уж… – вздохнул Колобков, опирая подбородок на костяшки пальцев. – Видывал я припонтованных, но чтоб ТАК себя брюликами утрамбовать…
– Это ж сколько, интересно, в ём карат, Иваныч? – задумался Угрюмченко.
– Я так думаю – не меньше миллиона, – предположил Колобков.
– Das ist zu teuer! – произнес Грюнлау, качая головой. – Das ist…
– Да уж, тут целый грузовик баксов потребуется, – согласился Колобков. – Хотя, конечно, тут еще бабушка надвое сказала… Серега, ну‑ка спроси, он весь алмазный? Внутри тоже, или только снаружи?
Чертанов перевел вопрос.
– Не знаю, – мрачно ответил Радага. – Не проверял. Но я не ем и не пью. Наверное, внутри тоже алмазы. Или еще какие‑нибудь камни.
– Не ешь и не пьешь, значит?.. – наморщил лоб Колобков. – А в туалет ходишь?
– Нет.
– Жалко…
– Почему это?
– Ну а вдруг бы ты по‑большому тоже бриллиантами ходил? Тебе б тогда вообще цены не было!
Все присутствующие невольно представили себя описанную картину. На лицах отразились смешанные чувства.
– Я не хожу в туалет, – повторил Радага.
– Да поняли уже.
Колобков перевернул фляжку и с грустью посмотрел на вытекшую капельку. Кашинг кончился.
– Ладно, бриллиантовый ты мой, рассказывай, – хмыкнул Колобков, пряча фляжку в карман. – Как это тебя угораздило таким красивым стать? Только не говори, что родился таким.
– Нет, конечно! – фыркнул Радага. – Я родился самым обыкновенным человеком. Как вы все. Только не белым.
– Значит, все‑таки негр…
– Я родился в Машикаве, – произнес Радага. – Бедная семья, отец – матрос на торговце, мать – прачка, шестеро братьев и сестер… Я рано ушел из дому. Несколько траханых миллентумов скитался по всему архипелагу в поисках счастья. Зарабатывал, чем придется. Нанимался на разные корабли, наемничал. И однажды услышал одну историю. Историю о сказочном сокровище. Алмазы, изумруды, рубины, сапфиры! Тысячи, даже миллионы! Клад, за который можно всю купить всю Юберию!
– И где это?! – подался вперед Колобков.
– Я их нашел… – криво ухмыльнулся Радага. – После долгих поисков я с двумя товарищами нашел маленький остров, затерянный в океане. Там никто не жил. Но в центре его, в джунглях, стояла белая башня. А в подвале ее – бесчисленные самоцветы…
– Что‑то ужасно знакомое… – пробормотал Чертанов, охваченный скверным предчувствием.
– Мы забрались в подвал и стали набивать мешки. И тут двери распахнулись и появились хозяева – три странных старика. Увидев нас, они завопили, замахали руками… а дальше я ничего не помню.
Чертанов тихо застонал.
– Потом я очнулся, – продолжил Радага. – В том же самом подвале. Траханые старики исчезли. Мои товарищи лежали мертвыми. Одному размозжили голову, как пустую тыкву, другой обгорел до неузнаваемости. Уже не думая ни о каких сокровищах, я бросился наутек… и только через несколько минут обнаружил, что стал… вот таким. Живым бриллиантом.
– Опять наши деды дали стране угля! – осклабился Колобков, испытывая какую‑то странную гордость.
– С тех пор моя жизнь – настоящая пытка, – мрачно закончил свою историю Радага. – И не только потому, что я больше не могу есть, пить и трахаться – это я бы пережил! Главная беда в том, что теперь за мной самим постоянно охотятся! Мое тело стоит бешеных денег – каждый траханый его кусочек! Вы даже не представляете, насколько трудно жить, когда каждый встречный видит в тебе ходячее сокровище!
Земляне молча переглянулись. Потом все взгляды невольно обратились к Колобкову. Тот важно почесал подбородок, обдумывая ситуацию.
– Значитца, так… – начал он, но тут его перебили.
Бамакабамашура Датакаси Забаб, о котором за разговором все позабыли, сначала просто стоял, остановившимся взглядом рассматривая бесчисленные самоцветы. Потом в глазах у него засверкали злоба и алчность. Рука поползла за пазуху, а сам он медленно и осторожно двинулся вдоль частокола…
И вот теперь Бамакабашура неожиданно для всех объявился за спиной Радаги. С какой‑то звериной яростью он повис на бриллиантовом человеке, набрасывая ему на горло удавку. Пальцы плотно сжались и побелели, со всей силы тяня гибкий шнур на себя.
Радага захрипел и задергался, пытаясь ослабить хватку напавшего. Но Бамакабамашура только удвоил нажим, затягивая удавку все сильнее.
– Помогите мне!.. – рявкнул он на землян. – Помогите же!.. Прикончим его, и мы все сказочно богаты!
– Э, Укупник, хорош дурковать! – нахмурился Колобков. – Ты что, очумел? Я тебе что, беспредельщик – человека за бабки мочить?
– Как хочешь! – процедил Бамакабамашура, изо всех сил душа Радагу. – Тогда все мое!
– Геныч, а ну врежь этому мокрушнику! – скомандовал Колобков.
– А! О! – метнулся вперед телохранитель.
Однако этого не потребовалось. Радага вдруг прекратил хрипеть. В глазах‑сапфирах отразилось легкое недоумение… а потом рубиновые губы искривились в ухмылке. Алмазные ладони стиснули запястья Бамакабамашуры… и тот страшно закричал. У него затрещали кости.
– Совсем забыл, – произнес Радага, не обращая внимания на удавку. – Я ведь уже давно не дышу. Зря испугался.
Бамакабамашура в ужасе разжал пальцы. Радага резко повернулся к нему… какой‑то миг помедлил… и со всей силы ударил ногой.
Алмазная ступня впечаталась в живот несчастного, как паровой молот. Бамакабамашура согнулся пополам… и отлетел назад, врезавшись всем телом в частокол. Что‑то громко хрустнуло.
Судя по неестественно вывернутой шее, несчастный кладоискатель умер мгновенно.
– Мы потеряли Укупника, – констатировал Колобков, не проявляя даже тени огорчения. – Какое горе.
– Да дурило он – с веревкой на брильянтовый памятник… – хмыкнул Угрюмченко. – Тут кувалда нужна, да потяжельше… и то не факт, что хоть кусочек отколешь…
Радага развернулся к землянам. Встал в бойцовскую стойку, плотно сжал кулаки и гневно выкрикнул:
– Ну! Подходите! Подходите все! Я живым не дамся!
– Расслабься, дурик… – лениво отмахнулся Колобков. – Нужен ты мне, как змее сандалии…
Чертанов меланхолично перевел. Радага неохотно опустил руки, продолжая косить сапфировым глазом.
Грюнлау осмотрел Бамакабашуру. Чуть подвинул голову, приложил пальцы к артерии и покачал головой. Мертв, как дверной гвоздь. Страшный удар Радаги не оставил бедняге ни единого шанса.
– Хреновенько… – высказался Колобков. – Что делать‑то будем, мужики? Этот жмурик так ведь и не рассказал, где искать того пиратишку…
– Уважаемый Радага, а вы ведь, кажется, упоминали, что знакомы с Тур Ганиктом? – вспомнил Чертанов.
– Знаком, конечно, – кивнул алмазный человек. – А что вам от него нужно?
– Да потолковать бы нам с ним, – через переводчика сказал Колобков. – Перетереть кой‑чего.
Радага задумчиво пошевелил пальцами. Полупрозрачные, чуть голубоватые, переливающиеся в тепориевом свете, они невольно притянули к себе все взгляды. Колобков сглотнул. Ему ужасно захотелось увидеть Радагу без одежды. Впервые в жизни такое желание возникло по отношению к представителю мужского пола.
– Да, я знаком с Тур Ганиктом, – повторил Радага. – Это ведь он меня сюда и привез. Его траханая «Кристурица» – один из немногих кораблей, способных подойти к острову Тань. А я потому и выбрал именно его, что здесь меня наконец‑то оставили в покое.
– Значит, вы с этим Ганиктом друзья? – спросил Чертанов.
– Скорее деловые партнеры. Дружбы у нас не было – в начале знакомства он, как и все, попытался разломать меня на кусочки. Но я предложил ему сделку. Он отвез меня сюда, а я в обмен кое‑что ему рассказал.
– И что же?
– Местонахождение траханой башни. Той самой, с трахаными сокровищами и трахаными стариками. Ганикт – человек слова, он выполнил условия сделки.
– Ясненько… И где же нам его искать? Можете что‑нибудь подсказать, уважаемый Радага?
– Могу. Но… что я с этого буду иметь?
Колобков покопался в карманах. Ничего не нашел. Чертыхнулся и сказал:
– Слышь, ты, человек‑брульянт! Какого хрена тебе надо‑то, а? Мешок денег? Да ты сам себе капитал!
Сапфировые глаза уставились на Колобкова. Радага немного помедлил, а потом неохотно кивнул.
– Ты прав, – гулко произнес он. – У вас и в самом деле нет ничего, что могло бы мне понадобиться. Я не ем, не пью, мне не нужна одежда… мне ничего не нужно. Тем более на этом острове.
– Ну и вот!
– Разве что… да, – прищелкнул пальцами Радага. – Чернила. Мне нужны чернила.
– Чернила?
– Да. Чернила. Чернила и пергамент. У вас есть?
– Найдем. А тебе зачем?
– В последнее время я начал писать мемуары. Описываю свою траханую жизнь. Сам не знаю, зачем. От скуки, наверное. Но чернил у меня мало. Я делаю их сам, из сажи, но получается такая дрянь…
– Договорились, – кивнул Колобков. – Мы тебе ящик пергамента и ведро карандашей, а ты нам наводку.
Радага проводил землян до яхты. Труп Бамакабамашуры он тоже прихватил с собой – чтобы сбросить с обрыва. В его родной Машикаве погибших насильственной смертью хоронят исключительно в море – считается, что соленая вода не даст мертвецу стать голодным зомби.
– Ужасти какие! – хмыкнул Колобков, когда Радага ему это объяснил. – А чего тебе бояться‑то? Ты ж бриллиантовый, тебя никакой зомби не сожрет.
– Но это не значит, что мне хочется с ним встречаться.
Пергамент в трюме «Чайки» еще остался. Большую часть распродали в Порт‑Вариусе, но несколько кип все же сохранилось. Колобков торжественно передал их все Радаге, присовокупив целый пук ручек. Бриллиантовый робинзон очень обрадовался самопишущим палочкам – куда удобнее птичьих перьев и чернил из сажи.
– Сделка заключена, – кивнул Радага. – Теперь слушайте. Я не знаю, где Тур Ганикт может быть сейчас. Мы с ним расстались полтора миллентума назад. Почем мне знать, в каком конце океана искать этого траханого пирата?
– Ты что, сука, кинуть меня захотел?! – вскинулся Колобков.
– Однако! – поднял руку Радага, прерывая праведное возмущение. – Я знаю, как его можно отыскать. На юго‑западе отсюда, южнее моей Машикавы лежит остров мозговых слизняков. Вот туда вам и надо держать курс. А там – найти слизняка по имени Маммерариана. Он вам поможет.
– Это чем это он нам поможет?
– Скажет, где искать Ганикта.
– А ему‑то откуда знать?
– Маммерариана когда‑то присасывался к Ганикту. А эти траханые слизняки до конца жизни чувствуют «запах мысли» тех, к кому хотя бы раз присасывались. Найдете Маммерариану – найдете Ганикта.
Земляне обменялись растерянными взглядами. Словосочетание «мозговой слизняк» не вызывает особого энтузиазма. Сразу представляется что‑то жуткое и противное. Что‑то, с чем совершенно не хочется общаться.
– Все, я свою часть сделки выполнил, – произнес Радага, взваливая на плечо ящик пергамента. – Расстаемся.
– Скатертью дорожка, – махнул рукой Колобков. – Василь Василич, ком цу мир, битте! Будем новый курс прокладывать!
Карту рассматривали совсем не долго. Остров Мозговых Слизняков был обнаружен без труда – в самом низу, чуть севернее материка холог‑юкти. После недолгого обсуждения был проложен и курс. Самый кратчайший, пролегающий аккурат рядом с Малым Кхагхостом.
– Я рад, что наконец‑то смогу вернуться домой, капитан, – пошевелил усами Лайан Кграшан.
– А уж я‑то как рад, что наконец‑то от тебя избавлюсь, – приветливо улыбнулся Колобков. – Вот приберу твою арбузную жемчужину – и избавлюсь.
Прошел час. «Чайка» благополучно преодолела кольцо рифов и бурное течение, защищающие остров Тань от незваных гостей. Фабьев повернул штурвал, направляя яхту в открытый океан.
Ночь наступила внезапно, как обычно и бывает на Эйкре. Вот тепорий вовсю полыхает, делится с окружающим миром внутренним светом – а вот он уже истощился, вот уже уходит на покой. Свет стремительно гаснет, всюду разливается непроглядная тьма. Тепорий по‑прежнему здесь, рядом, в каждом миллиметре воздуха и воды – но он обессилен, он вступил в темную фазу. И только крупные его сгустки иногда на миг вспыхивают – словно зарницы в небесах.
Тепорий погас, зато зажглись судовые огни. Слева красный, справа зеленый, сверху белый. Да и иллюминаторы кают осветились электрическим светом.
Чертанов облокотился на фальшборт и закурил папиросу. Юберийский табак. С «Марльборо», конечно, не сравнить, но вполне недурственно.
Тем более, что никакого другого здесь не достанешь.
От мыслей отвлекла особенно яркая вспышка. Сергей даже зажмурился на секунду. Чтобы так полыхнуть, сгусток тепория должен быть действительно огромным.
Но это оказался не тепорий. В сотне метров за кормой прямо из воздуха появилось… что‑то. Что‑то вроде помеси птеродактиля и грифа‑стервятника. По меньшей мере трех метров в холке.
Да еще и с всадником.
Чертанов посмотрел на это явление довольно равнодушно. Месяц назад он бы, пожалуй, проглотил сигарету, которую курил. Но не сегодня, нет. Всего час назад на этой корме стоял бриллиантовый человек. Прямо сейчас где‑то в каютах бродят пожилой механик, превращенный в беркута, разумный грызун, гигантский хомяк‑людоед, три сумасшедших волшебника и самый настоящий черт.
– Черт… – невольно произнес вслух Сергей, рассмотрев получше всадника.
Тот тем временем приземлил свою зверюгу и сошел по крылу на палубу. Сошел… и оказался чертом. Или кем‑то ужасно на него похожим. Кем еще может быть парень с козлиными рогами и бородкой?
Правда, кожа не красная, как у Стефании, а коричневая. Хвоста нет. Одежды тоже нет, зато весь покрыт свалявшейся шерстью. На ногах копыта. В руке держит смятую бумажку.
– Наверное, другая порода, – вслух произнес Чертанов.
– Ты что‑то сказал, смертный? – переспросил новоприбывший, только теперь обратив на сисадмина внимание.
– Нет‑нет, ничего.
– Значит, мне послышалось. Ответь‑ка – я правильно попал?
– Зависит от того, куда вам надо.
– Я ищу мадмуазель дель Морго, – сообщил черт, сверившись с бумажкой. – Стефания дель Морго здесь обретается?
– В кают‑компании они. Проводить?
Когда Стефания увидела этого второго черта, на ее лице отразилось непередаваемое облегчение. Она вытянулась в струнку, звонко щелкнула хвостом и представилась:
– Стефания дель Морго, чертовка первого ранга. Первый Круг, Огненное Озеро двадцать девять, технический инженер мегапантаклей.
– Лесур Марин Огор‑Огро, бес третьего ранга, – представился ее визави. – Курьерская служба широковзглядных неприсоединенных миров, верховой гонец.
– Прибыл меня забрать?
– Да. По личному распоряжению инспектора Небироса.
– По личному распоряжению?.. – задрожали губы Стефании.
– Да. Точное звучание его слов было таково: «Сейчас же разыскать и доставить эту идиотку».
– Больше он ничего не сказал?.. – слабым голосом спросила Стефания.
– Сказать больше ничего не сказал. Но еще он громко рявкнул, топнул ногой, выдохнул язык пламени и сотворил великий смрад.
– Насколько великий?
Лесур Марин молча продемонстрировал большую прищепку. Откуда он ее достал и куда потом спрятал, никто не рассмотрел.
– Значит, мне намылят шею, – обреченно промолвила Стефания. – Мне конец. Крылья мне уже сожгли, теперь что же, и рога сломают?!
– Быстро собирайся, – скомандовал Лесур Марин, ковыряя в ухе длинным когтем. – У меня график плотный.
– Ну почему я такая невезучая?! – вскинула руки Стефания. – Почему на меня всегда все сыплется?!
– Не знаю. Закурить есть?
Чертанов молча протянул папиросу. Лесур Марин высек щелчком огонек и прикурил от собственного пальца.
– Что мне делать? – посмотрела на него взглядом утопающего Стефания. – Крылья Гавриила, что же мне делать?!
– Слушай, коза, меня твои проблемы не [цензура], – поморщился бес. – У меня своих полно. Собирай манатки, если есть, и поехали. Две минуты тебе даю.
Земляне загомонили, пытаясь разобраться в происходящем. Персональный черт‑хранитель трех мудрецов возвращается домой? А с «Чайкой» как же тогда будет?
– Это, Фанька, а мы‑то как же? – озвучил общее недоумение Колобков. – С нами как будет?
– А мне наплевать! – огрызнулась Стефания, вымещая раздражение на людях. – Крутитесь сами! А я – домой!
– В ад?
– Да, в Ад! Я живу в Аду! Там мой дом! А вы оставайтесь тут! Это не я вас сюда затаскивала, а вон те трое полоумных! С них и спрашивайте!
– Фанечка, ласточка моя, ну что ты какая бука? – сложил губы бантиком Колобков. – Мы же с тобой друзья, разве нет?
Чертовка только едко рассмеялась.
– Ну неужели совсем ничего нельзя сделать?
– А что за проблемы? – вмешался Лесур Марин, докурив папиросу.
Ему вкратце обрисовали ситуацию с «Чайкой» и тремя мудрецами. Бес пожал плечами и предложил:
– Ну так отправьте одного своего с прошением. Я доставлю. Потом там вернут обратно.
– Да, так можно сделать… – задумалась Стефания. – Ладно. Я тогда вот этого возьму.
Чертанов в ужасе отшатнулся. Ему в кожу впились острые ноготки, а глаза встретились с недобрым взглядом чертовки. Стефания криво ухмыльнулась.
– Я не хочу! – сглотнул сисадмин.
– Эй, Фанька, оставь Серегу! – присоединился Колобков. – Он мне понадобится, нам тут без переводчика никак!
– И кого мне тогда брать? – сузила глаза Стефания.
Колобков огляделся по сторонам. В самом деле, кого еще отправлять чертям в зубы?
Разумеется, жена и дети отпадают сразу же. Гюнтер бешено мотает головой, совершенно не горя желанием стать добровольцем. Гена с Валерой в переговорах особо не блещут, у них языки плохо подвешены. Василь Василич занят. Петрович не в форме – лежит с перевязанным крылом. Самому тоже особо не хочется.
Вот когда Колобков пожалел о драгоценной Матильде Афанасьевне! Вот где бы она как раз пригодилась!
– Ладно, Фанька, забирай Серегу, – кивнул капитан «Чайки». – Только вернуть потом не забудь.
– Петр Иваныч!.. – взмолился Чертанов.
– А ты, Серега, там не тушуйся, будь мужиком. Смотри в оба и выхлопочи нам всем билет на родину. Вернешься с хорошими новостями – я тебе прибавку дам и премию. И отпуск внеочередной.
– Я постараюсь… – кисло произнес Чертанов, поняв, что отвертеться не получится.

Глава 13

Туман. Бесконечный серый туман, куда ни глянь. Все утопает в этой тусклой дымке. Вокруг не светло и не темно – солнца нет, луны и звезд тоже, но очертания предметов вполне различимы.
Звуков тоже нет. Почти никаких. Только изредка откуда‑то издалека доносятся слабые вскрики, стоны, завывания – все очень смутно, неразборчиво. Земли внизу не видно – неясно даже, далеко ли до нее. Может, всего несколько метров, а может, бесконечная пропасть.
– Где мы? – чуть слышно спросил Чертанов, держась за талию сидящей впереди Стефании.
– В Лимбо, – коротко ответила та.
Чертанов помолчал, ожидая продолжения. Его не последовало.
В этот странный мир они переместились с Эйкра. Взлетев с палубы «Чайки», адская птица описала два коротких круга, а потом словно… нырнула. Нырнула не в воду, а в воздух, мгновенно погрузившись в этот самый бесконечный туман.
Прошло уже минут десять, а двое чертей и человек по‑прежнему летят в неизвестном направлении верхом на уродливом монстре. Лесур Марин не произносит ни слова. Стефания тоже хранит молчание.
– Что такое Лимбо? – решился наконец спросить Чертанов.
– Нечто вроде межмирового шоссе. Промежуточное пространство, не принадлежащее ни одному миру. Своего рода тамбур между Хаосом и упорядоченными мирами. Самый простой и дешевый способ путешествовать.
– А‑а…
– Из‑за того, что большинство гостей попадает к нам через Лимбо, его еще иногда называют Первым Кругом Ада, – добавила Стефания. – Но это не Ад. Это просто… прослойка. Мир вечного сумрака – ни тьмы, ни света. Мир ничейный и всеобщий одновременно. Место для потерянных душ.
– Потерянных душ?..
– Да. Тех, кому больше некуда податься. Из наших – те, кто при жизни совершенно ничем не выделялся. Влачил пустое бесцельное существование – не был ни холоден, ни горяч, но только тепел. Безразличен как Раю, так и Аду. Здесь они точно так же влачат пустое бесцельное существование.
– Что значит – из наших?
– Из подконтрольных нам. Христиан. Но сюда многие сбрасывают всякую шелуху, которую непонятно куда девать. Надо же им где‑то быть до перерождения?
Чертанов тоскливо огляделся вокруг. По‑прежнему ничего не видно. Туман застилает все вокруг. Живых существ нет. Да и неизвестно, как они выглядят – те, кто здесь живет. Только иногда вдалеке скользят смутные тени – но кто это, куда, зачем…
– А тут не опасно? – поежился Чертанов.
– В Лимбо? В Лимбо нет ничего опасного. Тут… скучно. Нет ничего интересного. Никогда ничего не происходит. Худшее, что здесь может случиться – встретишься с таким же путешественником, как мы.
– А что в этом плохого?
– Он может оказаться врагом, – пожала плечами Стефания. – Впрочем, шансы такой встречи микроскопичны.
Заметив, что Чертанов нервно ерзает, она раздраженно прикрикнула:
– Да не дергайся ты! Что ты там, как на иголках?
– Боюсь, – честно признался Сергей.
– Чего?
– Упасть.
– Куда упасть? – жалостливо обернулась Стефания.
– Э‑э… вниз?
– Куда вниз?
Чертанов молча указал пальцем, куда вниз. Конечно, он понял, что чего‑то опять не понимает, но пока еще не понял, чего именно.
– Это Лимбо, дурачок, – снисходительно объяснила Стефания. – Тут нельзя «упасть». Здесь нет никакого низа. И верха нет. Нету гравитации. Нету материи как таковой. Даже воздуха нету… да не хватайся ты за горло, не задохнешься! В Лимбо нельзя умереть. Тут даже проголодаться нельзя. Тут ничего не происходит. Тут не действуют земные законы. Тут даже думаешь очень медленно и вяло. Это мир теней. Мир серости и бесцветности.
– А куда же мы тогда летим? Из ниоткуда в никуда?
– Почти угадал. Мы просто движемся, пока не уловим подходящего момента для «нырка». Тогда покинем Лимбо и окажемся в Аду.
– Прямо жду не дождусь… – снова поежился Чертанов.
Но ему все‑таки стало немного спокойнее. Хорошо, что нельзя упасть. Правда, непонятно, что же все‑таки произойдет, если свалишься с этой птицы‑дракона. Повиснешь в воздухе? Встанешь на что‑то невидимое? Или будешь вечно лететь… куда?
Он даже решился было спросить, но тут Лесур Марин резко натянул поводья. Крылатое чудище издало клокочущий звук и словно проткнуло клювом несуществующее стену. Пространство вокруг заколебалось, по нему прошла рябь, как по водной глади… и они вынырнули в другом мире.
В Аду.
Хватило одного‑единственного взгляда, чтобы из головы Чертанова напрочь вылетели все вопросы. Во рту пересохла слюна, дыхание сперло, в горле встал плотный комок. Взгляд остановился. Волосы начали медленно становиться дыбом.
Никогда, никогда еще бедняга не видел ничего столь же кошмарного. Картина, представшая перед глазами, буквально взывает, требует завопить от ужаса.
В одну сторону – бесконечная багровая равнина. Насколько хватает взгляда, до самого горизонта тянется эта раскаленная потрескавшаяся пустошь. По ней бродят обнаженные фигуры – изможденные, измученные люди, больше похожие на ходячих мертвецов. Над всем этим простираются кроваво‑красные небеса, чье величие нарушаемо лишь кипами черных туч, низвергающих черные же молнии. Кое‑где виднеются голые скалистые пики, окруженные бесчисленными крылатыми созданиями. Отсюда они кажутся совсем крохотными.
А в другую сторону… в другую сторону земля резко обрывается в пропасть. Бесконечную, глубочайшую пропасть, слегка изгибающуюся дугообразно. Оттуда, снизу, слышна многоголосая какофония – рев, вой, клекот, стоны, вопли, плач, хрипение, мычание, визжание и тысячи, тысячи других звуков. Полыхает пламя, к небесам поднимается черный дым и белесый пар. Раскаленный воздух наполнен жесточайшим смрадом, состоящим из десятков запахов. Пахнет кровью и горелым мясом, пахнет серой и нечистотами.
Если бы Чертанова попросили описать этот мир одним словом, он бы выбрал слово «бедлам». Жизнь здесь кипит, как в паровом котле. Миллионы и миллиарды грешников, истязаемых тысячами изощреннейших способов. Бесчисленные демоны самого разного типа, весело вращающие вертела, раздувающие пламя, работающие вилами и кнутами. Многие парят в воздухе – он просто кишит летучими тварями кошмарного вида.
– Добро пожаловать в Ад! – весело воскликнула Стефания, указывая на эту колоссальную пропасть. – Это наша столица! Великий город Пандемониум!
– А столица Рая как называется? – зачем‑то спросил Чертанов, едва шевеля пересохшим языком.
– Эмпирей! – крикнула Стефания, покрепче хватаясь за живот Лесур Марина.
Адская птица круто пошла вниз. Седоки плотно прижались друг к другу, в ушах засвистал ветер. Чертанов начал хватать ртом воздух – мало того, что он раскален, как в пустыне Сахара, мало того, что смердит, как помойка в жару, так его еще и недостаточно. Словно на вершине Эвереста – до такой степени разреженный.
– Потерпи! – крикнула в ухо Стефания. – Приземлимся, будет легче!
Действительно, дышать стало немного легче. Зато подошвы туфель тихо зашипели. Ступням стало горячо. Очень горячо. Чертанов в ужасе уставился себе под ноги, боясь даже предположить, насколько раскалена здесь земля. Кажется, еще чуть‑чуть – и сваришься живьем.
– А здесь где‑нибудь есть тенек?.. – сдавленно взмолился он, приплясывая на одном месте в подобии чечетки.
– В Аду?! – приподняла брови Стефания. – Не смеши меня, смертный!
Чертанов посмотрел на нее с неприкрытой ненавистью. Судя по посвежевшему лицу и расслабленной улыбке, чертовка от этой жары не только не страдает, но даже получает наслаждение. Босые ноги совершенно безбоязненно ступают по раскаленной докрасна почве, тоненький хвост игриво покачивается туда‑сюда…
– Я дома… – с удовольствием вдохнула горячую вонь Стефания. – Хорошо‑то как…
– Хочу обратно на Эйкр, – тоскливо пробормотал Чертанов. – На «Чайку». В океан. К неграм‑людоедам. К Петру Иванычу. Зачем я вообще согласился сюда ехать?!
– Заткнись и иди за мной, – скомандовала Стефания. – Будешь ныть, брошу. И делай, что хочешь.
Чертанов испугался. Очень испугался. Ему хватило одной секунды, чтобы полностью осознать весь ужас ситуации, если Стефания бросит его одного.
Он же не где‑нибудь – он в столице Ада!
– Скажите мне, что я сплю!.. – отчаянно взмолился Чертанов.
– Ты спишь, – равнодушно сказала Стефания.
– Правда?! – выпучился на нее Сергей.
– Нет, конечно.
Чертанов снова пал духом.
Лесур Марин высадил их на ровной площадке, рядом с отвесно вздымающейся скалой. Если ухитриться по ней вскарабкаться – окажешься за пределами Пандемониума, на бесконечной багровой равнине под кровавыми небесами. А здесь… здесь город. Город чертей. И их не просто много – их чертовски много.
Еще больше разве что людей. Куда ни глянь – тьмы и тьмы обнаженных изможденных грешников. Вон там жирный черт сопровождает группу доходяг, весело подгоняя их бичом с семью хвостами. Немного дальше – громадная многоножка, которую несут на плечах двести с лишним человек. Еще чуть дальше идет строительство – возводят здание из сухого песка. Занятие нелегкое – кроме песка нет ничего, даже воды. Приходится использовать собственные слюни, чтобы хоть как‑то продвигаться.
– Это они зачем?.. – не удержался от вопроса Чертанов.
– Это те, кто мухлевал со стройматериалами, – равнодушно ответила Стефания. – Поставлял плохие кирпичи или бетон. Вот теперь они сами строят дом – из песка. Когда достроят, смогут отдохнуть. Но я не думаю, что это будет скоро.
– Вот бедняги…
– Это еще только те, кто мухлевал по чуть‑чуть. Во Втором Круге жулье покрупнее – они тоже строят дом, но не из песка, а из жидкого дерьма. А в Третьем Круге самые крупные – эти строят из собственных внутренностей.
– Ой… – невольно поежился Чертанов. – А сейчас мы, что же, в Первом Круге?
– Да, это Первый Круг. Как тебе?
– М‑м… миленько, – с трудом выдавил из себя Чертанов. – Да, точно, миленько. А почему ваша столица расположена в громадной яме?
– Яме? – приподняла брови Стефания. – Это тебе не яма, смертный. Это место появилось здесь после падения Люцифера. Когда архангел Михаил его швырнул, тот врезался в землю с такой силой, что породил воронку размером с небольшой материк. Здесь и разместился Пандемониум. И здесь я живу и работаю, так что осторожнее с критикой.
– А где ты работаешь?
– Далеко. Огненное Озеро под номером двадцать девять.
– И кого там пытают?
– Самую мелочь. Тех, кто замышлял совершить преступление, но отказался от своего намерения из‑за страха попасться.
– Всего лишь замышлял?.. И все?..
– Ну да. У нас судят не по уголовному кодексу, знаешь ли. Здесь намерение приравнивается к проступку. Хотя и в меньшей степени.
– И как у вас за это наказывают?
– Да ерунда. У нас на двадцать девятом условия божеские. Всего‑то девяносто восемь по Цельсию, даже кожа почти не слезает. По сравнению с другими – так просто курорт. И сроки короткие – пару годиков попарился, и свободен. К нам любой мечтает попасть.
– А если отказался от преступления не из‑за страха, а потому что понял, что так нельзя?
– То есть раскаялся в греховных помыслах? Тогда это вообще не к нам, а наверх. Такое записывается в плюс, а не в минус.
Чертанов вздохнул, в тоске озираясь вокруг. Мимо протопал здоровенный бес с козлиными рогами – на человека даже не глянул, а вот Стефании приветливо оскалился, даже рыкнул что‑то дружелюбное, протягивая лапищу…
– За задницу не хватать!.. – взвизгнула чертовка, отскакивая в сторону.
На лицо бугая набежала тень. Он втянул голову в плечи и зашагал дальше, по пути раздавая тумаки грешникам.
– Бесы… – поджала губы Стефания. – Терпеть их не могу…
– А тот, что нас подвез, вроде приличный был… – подумал вслух Чертанов. – Или он не бес?
– Бес. Но третьего ранга. А этот здоровый – первого, как и я. Бесы первого ранга – живое воплощение тупизны. И все жутко озабоченные. Они ведь ближайшая родня сатирам. Слышал про сатиров?
– Слышал кой‑чего… – промямлил Чертанов.
На самом деле он ничего про них не слышал, но признаваться не захотел.
Прошло сколько‑то времени. В отсутствие солнца и часов сложно сказать, сколько именно. Стефания шла весело, разве что не приплясывая. Чертанов кое‑как тащился следом, едва не падая от изнеможения.
Жара одуряющая. По спине градом катится пот. Горячий, обжигающий. Волосы уже мокрые – пот течет по лицу, попадает в рот, оставляя соленый вкус. Дышится тяжело, мучительно.
– Сколько здесь градусов? – прохрипел Чертанов через силу.
– Семьдесят один по Цельсию, – приветливо ответила Стефания. – Прохладно что‑то сегодня. Обычно бывает теплее.
По крайней мере земля уже не обжигает прямо сквозь подошвы, как раньше. То ли стало чуточку прохладнее, то ли просто притерпелся. Скорее второе. Чертанов с грустью подумал, что по возвращении наверняка придется лечиться от ожогов. Стопы ужасно болят.
Он сделал еще шаг и пошатнулся. Перед глазами поплыли круги, спину как будто облили ледяной водой. Чертанов замер и плотно зажмурился, ожидая, пока пройдет дурнота.
– Что с тобой? – брезгливо поинтересовалась Стефания.
– Мне плохо…
– Плохо? – приподняла брови чертовка. – Это тебе‑то плохо?
Чертанов слабо кивнул. Стефания цокнула языком и повела рукой, указывая на варящихся в адском котле грешников.
– Видишь их? – ехидно осведомилась она. – Вот им – плохо. А ты… ты просто кривляешься. Двигай ногами.
Чертанов слабо застонал, но команду все же выполнил. Ни в коем случае не следует сердить черта, находясь в Аду.
Ад вообще оказался на редкость оживленным местом. Куда ни глянь – целые толпы народу. Чертанов и Стефания прошли мимо многолюдного сборища, с безумным рвением вгрызающегося в скалу. Лопаты и кирки так и мелькают в воздухе, рабочие едва не падают от усталости, но упрямо продолжают долбить камень.
Потом утомленному взгляду Сергея предстало небольшое озеро. Он невольно застонал, с вожделением взирая на ровную гладь. Там по пояс в воде сидят люди – расслабленные, с бутылками в руках. Однако Стефания, уловив мысли спутника, медленно покачала головой.
А через секунду Чертанов невольно вскрикнул – только что спокойное озерцо вдруг закипело, забурлило, на поверхности показались скользкие чешуйчатые спины. Откуда ни возьмись, в воде появилось множество огромных змей и крокодилов.
Отдыхающие закричали от страха, торопливо полезли на берег. Однако некоторые неудачники все же стали жертвой хищных гадов. А уцелевшие некоторое время смотрели на воду, выжидая, пока та успокоится, а затем полезли обратно. Кое‑кто замешкался, но их тут же подбодрили вилы чертей‑смотрителей.
– И с какой периодичностью они появляются? – поинтересовался Чертанов.
– Кто?
– Крокодилы и змеи.
– Тут не всегда крокодилы. Бывают акулы. Бывают пиявки. Бывает, просто вода начинает кипеть. По‑разному. И циклы здесь иррегулярные – иногда сутки проходит, иногда всего несколько минут. Тут фишка в постоянном напряжении – в любой момент удовольствие может смениться кошмаром.
Прошли мимо огромного здания кубической формы. Вдоль стены тянется длиннющая очередь людей с унылыми лицами. Стоят неподвижно, не шелохнутся, не разговаривают, только смотрят друг другу в затылок. Чертанов попытался прикинуть, сколько здесь народу, а потом понял, что сосчитать не получается. Люди двоятся и троятся. Такое впечатление, что в одном и том же месте стоят по несколько человек.
– Это за чем очередь? – спросил Чертанов.
– Это бюрократы, – равнодушно ответила Стефания. – Те, кто при жизни заставлял людей выстаивать в очередях, пока сам распивал чаи и трепался по телефону.
– И они просто так стоят? Больше ничего?
– Да. Тут наказание – в ожидании.
– А очередь, я так понимаю, движется медленно?
– Очень медленно. Вон, гляди туда. Видишь вон того мужика, у самого входа? Это думный дьяк.
– Священник, что ли?
– Ты совсем дурак? Священник – дьякон. А дьяк – чиновник. Древнерусский. Судя по одежде, этот помер еще при Иване Грозном. Видишь, только половину очереди отстоял.
– Ой… – передернуло Чертанова. – А что в конце‑то?
– Не знаю. Конец где‑то внутри здания. А я там никогда не была. И не интересовалась. У меня и своих забот хватает.
Вскоре после этого Чертанов и Стефания поравнялись с еще одной очередью. На сей раз – движущейся. Длиннющая вереница людей, держащихся друг за друга. У всех задраны головы, а глаза плотно зашиты. Десятки, сотни тысяч слепцов.
Будучи зрячими, админ и чертовка двигались куда быстрее этого жуткого каравана. Примерно через двадцать минут ускоренной ходьбы они поравнялись с его головой. Стефания оживилась, прибавила шагу и окликнула:
– Кьядалин, ты? Тебя что, перевели?
– Стефания? – удивленно посмотрел на нее возглавляющий процессию – пятнистый как леопард демон с огромными крыльями. – Ты здесь откуда? Ты разве не на Огненном двадцать девять?
– На нем. Просто так вышло… я тебе сейчас расскажу. Ты не очень занят?
– Чем я тут могу быть занят? Только ты на ходу рассказывай, мне останавливаться нельзя. Видишь, сколько клиентуры?
– Трудно тебе, – цокнула языком Стефания.
– Еще бы.
– А… а кто это такие? – отважился влезть в разговор Чертанов.
Кьядалин мазнул по нему равнодушным взглядом и спросил у Стефании:
– Твой?
– Мой.
– Тогда ладно. Спрашиваешь, кто это? – снова перевел взгляд на Чертанова демон. – Изволь. Это слепцы.
– Ну это‑то я вижу…
– Видишь, да?.. – почему‑то улыбнулся Кьядалин. – Видеть глазами – мало. Это те, кто жил, как слепец, не знающий, куда идет, покорный поводырю. Те, кто простодушно следовал за негодяями, а затем клял их за то, что завели в пропасть. Здесь они обречены уже на физическую слепоту – и снова следуют за тем, кто ведет. За мной.
– А куда вы их ведете? – тихо спросил Чертанов.
– Да уже видно, – махнул рукой Кьядалин.
Чертанов посмотрел в указанном направлении и содрогнулся. Впереди открывалась пропасть. Кьядалин криво усмехнулся, расправляя крылья и ступая уже по воздуху. Бесконечная вереница слепцов продолжала покорно шагать за ним.
– Нам в другую сторону, – дернула Чертанова Стефания. – Пока, увидимся.
– Пока‑пока, – сделал ей ручкой Кьядалин.
Чертанов бросил последний взгляд через плечо и невольно ускорил ход. Несмотря на страшную жару, стало как‑то зябко.
– Да ты не бойся… слишком сильно, – хмыкнула Стефания. – Это же всего лишь Первый Круг. Тут ничего особенно страшного нет. Демоны все мелкие. Грешники тоже мелкие. И мучения самые легкие.
– А дальше хуже, да?
– Естественно. Но понемногу. Круги с Первого по Пятый – это Верхний Ад. Для умеренных грешников. Для простых обывателей, которые грешили по естественным причинам. Ну знаешь, жадность, раздражительность, зависть, сладострастие, обжорство, высокомерие, безразличие… То, что присуще почти что каждому. А вот с Шестого Круга по Девятый – Нижний Ад. Там уже народ серьезный. В Шестом Круге, например, всякие еретики, сектанты, колдуны. А дальше еще хуже.
– А куда мы вообще идем‑то? К тебе домой?
– С чего ты взял, что я приведу тебя, смертного, к себе домой? – окинула Чертанова презрительным взглядом Стефания. – Я кого попало домой не вожу. Мы идем в Дит.
– А это что?
– Административный центр. Город в городе, из которого управляют работой всего Пандемониума. Он размещен между Седьмым и Восьмым Кругами. Там мне будут мылить голову… – тускло произнесла Стефания. – Ох, как же не хочется встречаться с инспектором…
– Инспектором?
– Инспектором Небиросом. Мой начальник. Он ответственный за работу Огненных Озер с седьмого по тридцать девятое, исключая шестнадцатое, восемнадцатое, тридцать первое и тридцать второе. У него кабинет в Дите. А сам он отчитывается персонально перед повелителем Вельзевулом.
– Он злой?
– Кто, Вельзевул? Или инспектор Небирос?
– Оба.
– Инспектор вспыльчивый, но отходчивый. Любит поорать. А с Вельзевулом я никогда не встречалась.
– Почему?
– Мелкой сошке вроде меня это не светит. Ты вот когда‑нибудь встречался с президентом своей страны?
– Ну я по телевизору видел…
– По телевизору я тоже видела.
– У вас тут есть телевизоры?
– Аналоги.
– А?..
– Устройства, выполняющие аналогичные функции… осторожно!..
Стефания схватила зазевавшегося Чертанова за руку, в последний момент выдергивая его из‑под колес. Громадная металлическая повозка прогромыхала мимо, с нее свесился и погрозил кулаком тощий скрюченный черт.
– Нам сюда, – сердито скомандовала Стефания, подходя к вратам, выполненным в виде оскаленной пасти.
При появлении посетителей в дверях сработал какой‑то аналог фотоэлемента. Нижняя губа чудовищного зева отошла вниз, верхняя отъехала вверх. Из темного подземелья пахнуло сыростью и могильным смрадом. Однако Чертанов не поколебался даже на мгновение.
Этот зловещий туннель обладает одним огромным достоинством – в нем прохладно.
Войдя внутрь, несчастный землянин облегченно застонал, утирая со лба пот. Что‑то подобное ощущаешь, когда летней жарой ныряешь в каменное чрево подъезда. Только здесь блаженство умножено во много раз.
– Нам в правую, – распорядилась Стефания. – Видишь ту мегеру с бантиками? За ней будем.
Впереди действительно тянутся две параллельных очереди. На сей раз никаких грешников – только демоны. Один за другим подходят к стене, что‑то там делают… и исчезают.
Чертанов встал за слоноподобной толстухой с парой кокетливых розовых бантиков на рогах и спросил:
– А почему нам в правую?
– Правая – для женщин, инкубов, иномирных демонов, работников спецслужб и смертных в сопровождении демона, – объяснила Стефания. – Я женщина, ты смертный в сопровождении демона.
Постояв неподвижно и немного оправившись от адской жары, Чертанов попытался разглядеть, что же там – в конце очереди. В конце концов он увидел на каменной стене пылающий рисунок. Что‑то вроде пульсирующей паутины. Бесы и черти подходят по одному, производят с этой штукой какие‑то манипуляции, а потом просто берут и ныряют в стену.
– Это мегапантакль, – коротко сообщила Стефания.
– Вроде тех, с которыми ты работаешь?
– Да.
– А я думал, это что‑то вроде компьютеров…
– Так и есть. Только наши передают не только информацию, но и материю. В том числе и живую.
– И мы сейчас…
– Да. Сразу в Седьмой Круг.
– В Дит?
– Нет. В сам Дит я не могу, у меня допуска нет. В Седьмой Круг, на ближайшую к Диту станцию. А оттуда пешком.
– Опять пешком?!
– Не ной. Я бы тоже предпочла просто щелкнуть хвостом и оказаться в нужном месте.
– А почему же не щелкаешь?
– Потому что у меня только первый ранг. А допуск к персональной телепортации внутри Пандемониума начинается с четвертого ранга. Мелкой сошке – только общественным транспортом.
Вдоль очереди протопал пятиметровый чешуйчатый демон с непомерно раздутыми бицепсами и сразу двумя хвостами, волочащимися по полу. Черти и бесы угодливо подвинулись, стоящая у мегапантакля дьяволица отскочила в сторону, давая дорогу. Здоровяк резко ударил ладонью по пылающей паутине и шагнул в стену.
– А чего это он без очереди? – спросил Чертанов.
– Шестой ранг, – угрюмо ответила Стефания. – Крупняк. Им везде без очереди.
– Ты же сказала, что с четвертого ранга можно и самостоятельно куда захочешь?..
– Значит, ему надо было куда‑то, куда самостоятельно нельзя, – пожала плечами Стефания. – В некоторые места допуск начинается с седьмого ранга. А кое‑куда – даже с восьмого.
– А какой ранг самый старший?
– Девятый. Девятый ранг – это князья тьмы. Их всего семьдесят девять.
– А почему не восемьдесят?
– Восьмидесятый – Люцифер. Он над нами всеми главный.
– А сколько вас тут всего?
– Много. Вот, например, в Армии Сатаны на данный момент семь миллионов четыреста девять тысяч сто двадцать семь демонов. Это элита. Наша, если хочешь, аристократия. А сколько у нас простых чертей и бесов, вроде меня… нет, даже приблизительно не могу сказать. Надо с данными последней переписи сверяться.
Чертанов вяло кивнул, не особо следя за нитью беседы. Он наслаждался прохладой. А если бы сейчас еще и глотнуть чего‑нибудь освежающего… До чего же все‑таки хороши бывают эти маленькие радости, обычно не ценимые людьми. Никто не дорожит простой холодной водой, пока не лишится ее.
В помещении довольно тихо. Демоны в очереди не разговаривают, не шумят – разве что зевают иногда, да переминаются с ноги на ногу. Время от времени по полу цокают чьи‑нибудь копыта. Где‑то вдалеке слышна музыка, сопровождаемая пением… ужасно знакомым пением.
– А почему у вас тут поет Дима Билан? – в недоумении воскликнул Чертанов, до которого наконец‑то дошло.
– Потому что это Ад, дурачок, – снисходительно усмехнулась Стефания.
Толстопузая демониха с бантиками исчезла в пульсирующем мегапантакле, и на ее место встала Стефания. Тонкие когтистые пальчики забегали по линиям и пересечениям, явно набирая какой‑то код. В нескольких секторах вспыхнули непонятные буквы и значки, в центральной части раздвинулось окно в форме глаза, демонстрируя быстро сменяющиеся картины. Оттуда подуло горячим ветром.
Чертанов старательно таращился на процесс, надеясь увидеть хоть что‑то знакомое. Но так ничего и не увидел. Операционные системы адских компьютеров совершенно не похожи на своих земных собратьев.
– Вперед, – скомандовала Стефания, заканчивая манипуляции.
Чертанов подозрительно уставился на переплетение линий и значков. Все еще не до конца верится, что в этот «экран» можно просто так взять и войти. Но чертовка с силой дернула его за руку, и думать стало некогда. Перед глазами промелькнула россыпь красных и черных пятен, в ушах тревожно загудело…
А потом они оказались на другой стороне.
– Седьмой Круг, – коротко прокомментировала Стефания, слегка приглаживая взлохматившиеся волосы. – Дит в той стороне. Пошли.
– За каким чертом я вообще туда иду?.. – простонал Сергей.
– За мной, – скрипнула зубами Стефания. – Ты идешь за мной. Но если тебя что‑то не устраивает, можешь идти за каким‑нибудь другим чертом.
– Извини, вырвалось.
Стефания ничего не ответила.
Они поднялись по каменной лестнице на вышку. Там Стефания громко щелкнула хвостом – и прямо из воздуха материализовалась платформа алого гранита. Чертовка ступила на нее спокойно, а вот ее спутник на миг заколебался – трудно решиться встать на тяжеленную плиту, висящую в пустоте.
Но в конце концов Чертанов справился со страхом. В этом немало помогли увещевающие пинки Стефании. В Аду она вообще перестала церемониться.
Гранитная платформа поплыла над Седьмым Кругом со скоростью рейсового автобуса. Чертанов едва успевал вертеть головой по сторонам, благодаря судьбу, что на этот раз не приходится идти по земле.
Здесь оказалось гораздо хуже, чем в Первом Круге. Там почва ровная, дороги гладкие, прямые. И всяких ужасов относительно немного – демоны похожи на обычных клерков, только с рогами, а грешники мало отличаются от земных каторжан.
Но здесь… Жуть кромешная. Вон там громадное озеро алого кипятка, вокруг которого прохаживаются монстры, похожие на рогатых кентавров с вилами. В озере орут от боли тысячи варимых заживо людей – с них слезает кожа, глаза лопаются… но все тут же снова восстанавливается, и мучение начинается заново. По кругу, по кругу, бесконечно долгая нестерпимая пытка.
Чуть дальше с небес льется огненный дождь. Под ним стонут и плачут люди – пытаются заслониться руками, корчатся, страшно кричат, мучимые немилосердной болью. У них тоже время от времени заживают все раны – заживают в мгновение ока, но только чтобы все началось по новой.
Платформа проплыла над густым лесом. Чертанов порадовался, что не пришлось продираться через него по земле – сплошная чаща, без единого просвета, без единой тропинки. Да к тому же деревья – явно не просто деревья. Они шевелят сучьями, издают странные стонущие звуки. На ветвях сидят жуткие крылатые демоны с длинными зубастыми клювами. Эти твари яростно клюют стволы, вызывая у деревьев болезненные крики.
– Это самоубийцы, – равнодушно прокомментировала Стефания, указывая на лес внизу.
– А кто здесь вообще?.. ну, в Седьмом Круге?
– Богохульники и те, кто творил насилие над ближними и собой. Убийцы, разбойники, самоубийцы… А вон и Дит начинается, видишь?
Посмотрев вперед, Чертанов невольно сглотнул. На горизонте вырисовывается резкий обрыв – глубочайшая пропасть, знаменующая границу между Седьмым и Восьмым Кругами. А оттуда выглядывает нечто вроде уродливой разросшейся бородавки колоссальных размеров. Этакое паучье гнездо, прилепленное к отвесной стене.
– А кто в Восьмом Круге? – полюбопытствовал Сергей, не отрывая взгляда от обрыва.
– Профессиональные лжецы и воры. Карманники, домушники, мошенники, клеветники, лицемеры, обольстители, шарлатаны, фальшивомонетчики… Насильники тоже там.
– А в Девятом?
– Худшие из худших.
– Это кто?
– В первую очередь предатели. Если вонзишь нож в спину другу – попадешь в Девятый Круг.
– А ниже Девятого что‑нибудь есть?
– Резиденция Люцифера. Она в самом низу, на самом дне Пандемониума.

Глава 14

В Дите оказалось на удивление мирно. Комнатная температура, тихая классическая музыка, спокойная рабочая атмосфера. По коридорам лениво бродят бесы‑уборщики в спецовках и снуют хорошенькие чертовки с планшетами.
Как и всякое крупное учреждение, Дит может похвастаться громадным количеством помещений. Коридоры, лестницы, бесчисленные кабинеты с важными демонами высоких рангов. Словно небольшой город. В этом бесконечном лабиринте вполне можно и заблудиться.
Идти пришлось довольно долго. Подняться по двум эскалаторам, пройти по подвесному мосту, соединяющему два крыла, битый час волочить ноги по длиннющей спиральной лестнице, раз пятнадцать свернуть на повороте, подчиняясь указаниям разноцветных стрелочек… и наконец оказаться в приемной инспектора Небироса.
В отличие от земных учреждений, Дит полностью лишен дверей. Вход везде свободный, никакой охраны нет. Подразумевается, что если у тебя нет права войти – ты и не станешь входить. А если все‑таки войдешь… ну что ж, в этих кабинетах сидят не просто чиновники, а здоровенные клыкастые чудища. Невежа, вломившийся без стука, должен пенять только на себя.
Стефания с Чертановым вошли в огромное полутемное помещение всего с парочкой демонов. Чуть подальше горят яркие факелы и стоит гранитный письменный стол… с лестницей. Никаких стульев – посетители здесь не сидят, а стоят. Стоят прямо на столе. На столе десятиметровой высоты.
Под стать столу и его хозяин. Огненно‑красный черт ростом с пятиэтажный дом – и это в сидячем положении! Рога такие, что можно насадить слона. В пасти этот же самый слон поместится целиком. Брюхо огромное, ручищи толстенные, бульдожьи щеки свисают до самых плеч, через всю грудь проходит глубокий шрам.
Но в первый момент внимание Чертанова оказалось поглощенным сиденьем инспектора Небироса. Этот чудовищный черт восседает не на стуле, не в кресле, не на скамье, не на диване. Он сидит на громадном унитазе, отлитом из чистого золота.
Сидит и время от времени спускает воду.
– А по‑по‑по‑почему?.. – аж начал заикаться от удивления Сергей.
– Двести лет назад инспектор Небирос прогневил повелителя Вельзевула, – с полуслова поняла его Стефания. – В наказание тот наложил кару – вечный понос.
– И он с тех пор?..
– Да. Уже двести лет не слезает с горшка. Так что дважды подумай, прежде чем гневить повелителя Вельзевула.
– А унитаз почему золотой?
– А это подарок.
– От кого?
– Тоже от повелителя Вельзевула. В награду за долгую беспорочную службу. Там даже автограф стоит.
По лесенке на письменный стол поднялся очередной посетитель. Худощавый козлобородый дьявол‑клерк, слегка прихрамывающий на левую ногу. К груди прижат толстый портфель, из которого доносятся душераздирающие вопли.
При виде этого гостя инспектор Небирос сразу помрачнел и начал копаться в бумагах. Выудив одну, он сунул ее подчиненному. Тот едва не упал со стола – листок оказался едва не с него самого размером.
– Ну?.. – гулко проревел Небирос, почесывая щеку когтистой лапищей. – Что будем делать, сынок?
– Что?.. С чем?.. – захлопал глазами клерк.
Инспектор вырвал у него выданную бумагу, нашел там нужную графу и ткнул в нее пальцем:
– Вот с этим что будем делать?
– А что?..
– Ты мне тут дурочку не разыгрывай! – бешено зарычал гигантский черт, хватая мелкого поперек туловища. – Смотри, куда я показываю… сюда смотреть, я кому сказал! По бумажке… вот, вот, читай здесь!.. по бумажке ты должен был забрать восемьдесят одну душу! Восемьдесят одну! Список прилагается. А ты сколько забрал?!
– Восемьдесят две… – в ужасе пролепетал клерк.
– И?.. Что нам теперь делать с лишним?! Он вообще не должен был умирать – у него еще двадцать лет до конца срока! Это же вся бухгалтерия коту под хвост, понимаешь ты это?! Мы ж теперь не отпишемся!
– Может, вернуть, пока не поздно?! – с надеждой схватился за портфель клерк.
– Поздно, сынок, поздно, – резко снизил тональность Небирос, раскрывая прямо в воздухе светящееся окно. – Смотри сюда – ему уже вскрытие сделали. Лежит твой клиент в морге, разложенный по пакетикам. Теперь ты ему хоть сто душ верни – не воскреснет.
– Почему?.. – с готовностью принялся чертить руками фигуры клерк. – Я могу его…
– Можешь, сынок, можешь. Только это будет чудом. А на чудо такого уровня ты должен заполнить бланк размером с простыню и получить резолюцию самого Батьки. Пойдешь к Батьке просить такую резолюцию?
Клерк в ужасе отшатнулся, едва не свалившись со стола. Инспектор Небирос печально вздохнул, подпирая лапищей щеку. Откуда‑то снизу послышался словно громовой раскат, а следом за ним – оглушительный плеск.
– Большая вышла, – задумчиво прокомментировал гигантский черт. – Ну так что, сынок, как собираешься выкручиваться? Если Наверху о твоей оплошности узнают, Михаил лично заявится и разнесет тут все в щепки. Я этого пернатого знаю, у меня еще с прошлого раза шрам зудит.
– Так что же мне делать‑то, инспектор?! – взмолился клерк, падая на колени.
– Эх, молодежь, молодежь… Вечно мне с вами морока, ничего толком сделать не можете… Сожрать тебя, что ли? – остановил взгляд на подчиненном Небирос.
Когтистая лапища медленно потянулась вперед, громадная пасть разверзлась, обнажая частокол клыков и толстый раздвоенный язык…
Коленопреклоненный клерк сжался в комочек и в ужасе завопил, прикрываясь руками:
– Пощады, инспектор, пощады!..
– Раньше думать надо было, раньше, – сурово произнес Небирос, закрывая однако пасть и вновь принимаясь листать бумаги. – Охо‑хо‑хо‑хо‑хо… Так что ж мне с тобой делать‑то, сынок?..
– А он и в самом деле мог его съесть? – прошептал Чертанов на ухо Стефании, не отрывая взгляда от происходящего на вершине стола.
– Еще как мог… – боязливо вздрогнула чертовка. – До того, как усесться за этот стол, инспектор Небирос работал экзекутором. Наказывал проштрафившихся демонов. Особо сильно проштрафившихся – ел живьем. И сейчас еще иногда ест. Или топит.
– Где топит?
– А что, не догадываешься?
– Ой…
– У нас тут порядки жесткие, если до сих пор не заметил, – сухо произнесла Стефания, хватая Сергея за руку.
Тот перевел взгляд ниже. Багрово‑красная ладонь мелко дрожит.
– Мандражируешь? – понимающе спросил Чертанов.
– Заткнись.
Чертанов пожал плечами и на всякий случай отодвинулся. Точнее, попытался отодвинуться.
– Стой рядом, – коротко приказала Стефания, усиливая хватку. – И не отпускай мою руку.
Сергей покорно замолчал, с трудом заставляя себя держать глаза открытыми. Спать хочется до смерти. Трудно сказать, сколько времени они уже провели в Пандемониуме, но по ощущениям – часов пятнадцать минимум.
Хорошо хоть, ужин был плотным, живот пока еще терпит.
– Следующий! – рявкнул инспектор Небирос, облокачиваясь на стол.
Отвлекшийся Чертанов повертел головой, ища того дьявола‑клерка, что был до них. Никого не увидел. Похоже, тот успел незаметно уйти. Или…
Чертанов яростно завертел головой, не желая даже думать об этом.
– Ну и кто у нас здесь? – окинул Стефанию отеческим взглядом громадный черт. – А, это ты, прелесть моя. Давно не виделись. Где шлялась столько времени, кошка блудная?
– Господин инспектор, я…
– Тихо! – резко вскинул палец Небирос, ужасно сморщившись. – Тихо‑тихо, ничего не говори! Ничего не говори! Не отвлекай… не… не отвле… ка… ы… а… а… у… у‑у… у‑ух… а… а‑а… а‑а‑а‑а… о‑о‑о‑о‑о‑о‑о‑о‑о‑о‑о‑о…
Снизу донесся громкий плеск и чей‑то приглушенный вопль. Инспектор Небирос облегченно улыбнулся, положил руки на стол и спросил:
– Вот теперь докладывай. Что там у тебя такое вышло, что ты устроила себе внеочередной отпуск? Да ты поближе, поближе подойди, что ты там жмешься?
Стефания сглотнула, неохотно сделала шаг вперед и начала сбивчиво рассказывать свою историю. Инспектор Небирос внимательно слушал, время от времени спуская воду.
– Все с тобой ясно, – прогрохотал он, дослушав до конца. – Как обычно, рожей в лужу на ровном месте. Охо‑хо, грехи ваши тяжкие, за что ж мне, старому черту, столько напастей… Доведешь ты меня своими выкрутасами когда‑нибудь… Ты хоть подумала, что там без тебя вся работа встанет?!
– Но я же не могла сама вернуться… – робко пискнула Стефания.
– Оправдываться все горазды! – ударил по столу пачкой бумаг Небирос. – Ты не оправдывайся лучше, а смоги! Смоги! Думаешь, отчего я за тобой курьера погнал?! На тебя тут куча жалоб накопилась, дура! Гляди сама, гляди. Смотри, сколько у меня тут бланков. И все с двадцать девятого. Все с твоего участка, гулена. Работников подводишь, жалуются на тебя. Говорят, мегапантакли теперь с перебоями работают. Раньше все в порядке было, а как ты запропастилась куда‑то, так разрывы связи появились! И все чаще, все чаще! А раньше ведь ни единого не было, понимаешь ты это?!
– Да нет, господин инспектор, они и раньше всегда были. Мегапантакли не могут работать совершенно без разрывов, это же часть системы, они…
– Не было ни единого разрыва!!! – бешено проревел Небирос, хватая Стефанию поперек туловища.
– Не ешьте меня!!! – завизжала перепуганная чертовка, истошно дрыгая ногами.
Гигантский черт, уже подтащивший ее к тысячезубой пасти, неохотно разжал ладонь. Стефания шлепнулась с трехметровой высоты и зашипела, как ошпаренная кошка. Сгруппироваться она не успела.
– Беда мне с вами… – вздохнул Небирос, потирая наморщенный лоб. – Работнички золотые, где вас только таких выращивают…
Стефания скромно потупилась, внутренне ликуя. Гроза прошла стороной. Инспектор Небирос выплеснул бешенство, самое худшее осталось позади.
– Ну что, дочка, пиши объяснительную, – еще раз вздохнул старый черт. – Передадим тебя на рассмотрение в пятый отдел. Если найдут уважительные причины – отделаешься строгим без занесения. Если не найдут – тогда с занесением. Я тебя по мере возможности прикрою… но маслице на всякий случай приготовь.
– Есть, есть уважительные причины! – часто закивала Стефания, выталкивая вперед Чертанова. – Вот она, уважительная!
Сергей непонимающе заморгал. Инспектор Небирос посмотрел на него оценивающим взглядом, почесал тройной подбородок и поинтересовался:
– Это что?
– Живая человеческая душа, одна штука, – отрапортовала Стефания. – Моя частная собственность.
– Что?.. – пискнул Чертанов, отшатываясь назад.
Стефания молча толкнула его в спину.
– А, вот оно как… – одобрительно кивнул Небирос. – Живая душа – это, конечно, хорошо… Молодец, дочка, порадовала. Давай сюда контракт, посмотрю, чего ты там наторговала.
– Я ничего не подписывал! – завопил Чертанов, в ужасе вращая глазами.
Ему стало страшно. Так страшно, как не было еще никогда в жизни.
– Без контракта, – сказала Стефания. – Параграф двадцать седьмой.
– Так‑так… – проурчал Небирос, пощипывая толстую щеку. – Двадцать седьмой, значит… Так ты что же, стервочка, ему отдалась?
– Ну да, – неохотно призналась Стефания. – Теперь его душа принадлежит мне.
– Люблю, когда сотрудники действуют с такой самоотверженностью, – ухмыльнулся гигантский черт. – Все во благо родной организации, хвалю. В любви он тебе признался?
– Нет, но…
– Я не признавался!
– Ц‑ц‑ц… – поморщился Небирос, вынимая из воздуха толстую пачку пергамента. – Ты что же тут мое время зря тратишь, дочка? Читай инструкции внимательно. Инструкции – они для того написаны, чтобы их выполнять, согласна со мной?
– Да, но…
– Вот что у нас тут написано… – провел когтем по пергаменту старый черт. – Параграф двадцать седьмой, на который ты мне тут ссылаешься. Здесь он, параграф, читаем. «Если смертный признается в любви дьяволу, зная при этом, что это дьявол, его душа отныне принадлежит дьяволу ». Или исполняющему его обязанности.
– Ну вот, я и…
– Однако половой акт еще не означает любви! – хлопнул по столу пачкой Небирос. – Ты зачем мое время зря тратишь, дурындочка?!
– Нет, но‑но‑но… я думала… – начала заикаться от волнения Стефания, крепко сжимая плечо Чертанова. Тот уже ничего не говорил – только обливался потом, с трудом держась на ногах.
– Ах, она думала… – пророкотал гигантский черт, багровея даже сильнее обычного. – Думала – это хорошо. Но не главное. Главное для нас – инструкции штудировать! От корочки до корочки! И выполнять. По пунктам. От и до. Скрупулезно и педантично. А думать при этом совсем не нужно!
– Да, но ведь есть еще и подпункт третий! – отчаянно выкрикнула Стефания.
Инспектор Небирос наморщил лоб, спустил воду и принялся водить пальцем по пергаменту. Найдя нужный подпункт, он перечитал его дважды и медленно кивнул:
– Да, верно, он у нас есть… А что, описанное имело место быть?
– Да еще как имело! – воскликнула Стефания. – И неоднократно!
– Вы это о чем? – слабо пробормотал Чертанов, кое‑как выныривая из болота страха.
– Подпункт третий раздела 44‑А, – охотно объяснил Небирос, показывая гигантский лист пергамента.
– А что это за раздел?
– Альтернативные способы заключения договора между демоном и смертным.
– Альтернативные? Какие еще альтернативные? Я ничего не подписывал!
– Ну так на то они и альтернативные, что подписывать как раз ничего и не нужно, – добродушно улыбнулся Небирос.
– А что нужно?
– Как бы вам это объяснить подоступнее, молодой человек… Про итальянскую мафию, думаю, слышали? Так вот у них клятву верности приносят, целуя перстень крестного отца. Видели в кино такое?
– Видел…
– Вот и у нас есть нечто наподобие.
– Наподобие? Что наподобие?
– Тоже поцелуй. Только не в перстень. Еще в средневековых гримуарах было написано, что ведьма отдает душу дьяволу, целуя его гениталии…
– Что?! – ужаснулся Чертанов. – Целуя ге‑ге‑ге‑гениталии?!
– Именно, – мерзко улыбнулась Стефания. – Чем выше любовь, тем ниже поцелуи. Такой закон.
– Предупреждать же надо!.. – схватился за голову Чертанов. – Откуда же я мог знать?!
Инспектор Небирос как‑то сразу поскучнел. Поскреб обширную плешь и неохотно сообщил:
– Прости, дочка, но так тоже не получится… Не удастся тебе эту душу захапать…
– Почему?! – едва не расплакалась Стефания. – Я же все правильно сделала!
– Но я же ничего не знал! – упорно твердил Чертанов.
– Замолчи, не порть мне все еще сильнее! – зашипела Стефания, с силой наступая Сергею на ногу. Тот взвыл от боли.
– Он прав… – с грустью покачал головой Небирос. – Здесь клиент тоже должен быть предупрежден заранее… Ты предупреждала?
– Нет…
– Эх, дочка, дочка… – вздохнул гигантский черт. – Молодая ты у меня еще, глупая…
– И что же мне теперь делать?!
– Ничего. Отвести клиента назад и принести извинения за беспокойство. Молодой человек, со своей стороны я также приношу извинения. Вы можете идти.
– А компенсация за моральный ущерб будет? – шалея от собственной наглости, спросил Чертанов. На него накатило непередаваемое облегчение – словно помиловали уже на эшафоте.
– Конечно, будет, – расплылся в доброй улыбке Небирос, доставая разлинованный лист бумаги. – Будет вам компенсация, и очень щедрая. Вот здесь только подпишите, что претензий не имеете…
– Ничего подписывать не буду! – в ужасе отшатнулся Чертанов.
– А может быть…
– И целовать тоже!
– Тогда и компенсации не будет, – развел руками гигантский черт. – Не могу. Никак не могу, порядки строгие. Но если передумаете… у нас никогда не поздно передумать. Просто позовите погромче, и мы все для вас сделаем. У нас контора старая, надежная, работает как часы…
– Так что же это выходит? – потерянно пробормотала Стефания. – Я что, зря столько сил потратила?
– Выходит, зря, – посочувствовал Небирос. – Да ты не переживай так, дочка, в первый раз, что ли? Такая уж наша чертова доля…
– Это несправедливо.
– Молодая ты еще, глупая, – повторил гигантский черт. – Не понимаешь еще, что к чему в этом мире… Молодой человек, а вы почему тут до сих пор стоите? Я вас больше не задерживаю.
– Но я… – опешил Чертанов. – А как мне назад‑то возвращаться?
– Хороший вопрос… – хмыкнул Небирос, почесывая бульдожьи щеки.
– Только не говорите, что хотите взамен душу! – истерично взвизгнул Чертанов. Сердце опять тревожно екнуло.
Инспектор Небирос меланхолично спустил воду, разглядывая крохотного человечка. В глазах на миг сверкнуло коварство… но тут же погасло. Работы в последнее время навалилось столько, что не продохнуть. Пополнение прибывает с такой скоростью, что не успеваешь заполнять бумаги. В общежитиях скоро опять придется надстраивать корпуса. Рабочих рук катастрофически не хватает. Ходят слухи, что Люцифер уже подумывает о сокращении сроков для мелких грешников – такая прорва их накопилась.
Так стоит ли тратить время на одну‑единственную жалкую душонку? Заполучить‑то ее можно без труда, но этот смертный выглядит таким маленьким, таким ничтожным…
Немного подумав, гигантский черт вынул прямо из воздуха полевой бинокль, повернул его объективами к глазам и снова посмотрел на Чертанова. Теперь тот стал выглядеть еще меньше и ничтожнее.
Усилий явно не стоит.
– Проводи его к ближайшей пентаграмме возврата и отправь домой, – лениво зевнул инспектор Небирос, убирая бинокль. – Пусть гуляет… пока что.
Стефания зло пихнула Чертанова кулаком в бок. В этот удар она вложила все свое расстройство, все свое разочарование.
На этот раз идти пришлось недолго. Два коридора – и уже на месте. Пентаграмма возврата оказалась каменным диском, медленно вращающимся над бассейном кипящей лавы. Пол испещрен линиями и письменами, из трещин выбиваются лучи света.
Стефания втолкнула Сергея на пентаграмму и принялась настраивать программу возвращения.
– Через пять минут будешь дома, – мрачно сообщила чертовка. – То есть не дома, а там, откуда мы тебя забрали. На вашей яхте.
– Ты пыталась отправить меня в ад! – возмущенно воскликнул Чертанов, только теперь слегка оправившийся от произошедшего. – Ты пыталась отправить меня в ад!..
– Конечно, – пожала плечами Стефания. – Я черт. Чего ты от меня ждал? Мне за каждую душу комиссионные выплачивают.
– Это не оправдание!
– Очень хорошие комиссионные.
– Все равно не оправдание!
– Девушке нужно как‑то зарабатывать на жизнь, – снова пожала плечами Стефания. – Может, все‑таки подпишешь?
– Ты их что, постоянно с собой таскаешь? – подозрительно уставился на протянутый договор Чертанов.
– А как же? Никогда не знаешь, в какой момент пригодится. Ну давай, ради старых добрых времен… – промурлыкала чертовка, подсовывая ручку.
– Не было никаких старых добрых времен! – возмутился Чертанов. – То есть были, но… но они не старые! Они закончились только вчера! И не добрые! Ты все это время только и думала, как бы отправить меня в ад!
– А ты что, не видел у меня рогов? – криво усмехнулась Стефания. – Ладно, вставай в центр пентаграммы. И давай уточним в последний раз. Ты точно не станешь подписывать?
– Нет!
– А если я ноутбук добавлю?
– Нет!
– Из чистого золота.
– Не надо!
– С уже установленной Windows Heaven.
– А это что за винда такая? – удивился Чертанов.
– Ей в Раю пользуются.
– И чем она отличается от мелкософтовских?
– Не глючит.
– Что, никогда?!
– Никогда.
– Ни хрена себе!..
– Ну так это Рай все‑таки.
Из щелей в полу ударили лучи красного света. Чертанов нервно поежился, чувствуя, как они щекочут кожу сквозь одежду. Такое ощущение, что попал на лазерное шоу.
– Слышал, что сказал инспектор Небирос? – окликнула его Стефания, утопляя каменную кнопку. – Передай своему начальнику и всем остальным, что вы в любой момент можете вернуться обратно на Землю. Просто трижды произнесите имя господина инспектора, и вас сразу переправят домой.
– Но в обмен на души?! – взвыл Чертанов.
– Разумеется, – мерзко улыбнулась Стефания.
Это стало последним, что Чертанов здесь увидел. В следующий момент все вокруг утонуло в ярко‑красной вспышке… и он оказался на мирно покачивающейся палубе. Из шезлонгов на него удивленно глянули Зинаида и Светлана Колобковы.
– О, Серега вернулся! – тут же хлопнул по спине Петр Иванович.
– Ы‑ы‑ы… – с трудом выговорил Чертанов, тупо таращась на радостное лицо шефа. – Ы‑ы‑ы…
– Здоров, Серега! – потряс его руку Колобков. – А чего это у тебя такой вид, как будто ты яйца молнией прищемил?
Прежде чем ответить, Чертанов потребовал себе плотный завтрак. Судя по тому, что на Эйкре уже вспыхнул тепорий, в Аду он провел часов двадцать, не меньше. И все это время ничего не ел и совсем не спал.
Жадно заглатывая крупные куски и одновременно борясь с дремотой, Сергей рассказал о том, что видел в преисподней. Пораженное аханье не смолкало с начала до конца. Когда Чертанов упомянул о строителях‑халтурщиках, на том свете строящих дома из песка, Колобков явственно помрачнел.
Рассказ закончился одновременно с трапезой. Сыто икнув, Чертанов осмотрел заставленный тарелками стол, запихнул в рот половинку персика и поднялся из‑за стола. Теперь принять ледяной душ, чтобы забыть об адской жаре – и сразу на боковую. Ноги уже не держат.
– Так что, Фанька больше не вернется? – уточнил Колобков.
– Не вернется, – угрюмо ответил Чертанов, выходя из кают‑компании. – Она на прежнюю работу вернулась. И слава богу.
– Ну ты не переживай, Серега! – крикнул вслед шеф.
– Я и не переживаю!
– Ну и не переживай!

Глава 15

Малый Кхагхост. Остров примерно с Калимантан размером. Большая часть – степи и лесостепи, ландшафт очень ровный, из возвышенностей только небольшие холмы. Северная часть принадлежит Ара‑ми‑Ллааду – стране, в которой обитает чернокожий народ, родственный юберийцам. Остальная территория заселена хумахами.
«Чайка» встала на якорь в небольшой бухте, поблизости от крупного поселения – Древограда. Порта как такового здесь нет – хумахи равнодушны к мореплаванию, а иноземные гости у них бывают редко. Почти вся торговля идет через Ара‑ми‑Ллаад. Специально для их кораблей хумахи даже соорудили небольшую пристань.
Малый Кхагхост оказался удивительно спокойной и мирной страной. Пасторальные пейзажи, кругом растительность. Колосящиеся нивы, плодоносящие деревья, живые изгороди из орешника. Тишину нарушает лишь птичий щебет, шум ветра в листве, да изредка – громкие резкие крики. Так хумахи перекликаются друг с другом.
Этот низкорослый народ – прирожденные агрономы. Вся их жизнь в сельском хозяйстве. Они выращивают более трехсот съедобных растений, в том числе такие, о которых люди и не слышали. У одних съедобны корневища или луковицы, у других – стебли или колосья, у третьих – цветы.
Хумахи едят очень много растительности, однако не брезгуют и насекомыми. Целые отряды собирателей занимаются добычей кузнечиков, гусениц, термитов и их куколок. Вдоль побережья всегда можно заметить хумахов, разыскивающих раковины моллюсков. Некоторые не прочь отведать и рыбки – в виде экзотического деликатеса. А вот мяса хумахи не едят совсем.
Прогуливаясь по Древограду, Колобков не переставал чувствовать какую‑то неправильность. Вроде бы город. Довольно большой, почти что столица. Куда ни глянь – прохожие. Не люди, конечно, а длиннохвостые грызуны, покрытые пышным мягким мехом разных расцветок… но все‑таки прохожие.
И в то же время – ни одного здания. Ни единого. Только холмы, похожие на гигантские кротовины. Правда, очень красочные кротовины – выложенные песчаником, украшенные цветами и вьющимся плющом.
Каждый такой холм – главный вход, «крыльцо» перед собственно домом. Хумахи живут в норах – очень глубоких и длинных норах. Как рассказал Лайан Кграшан, общая протяженность туннелей может достигать двухсот пятидесяти метров. Там множество жилых и хозяйственных залов, кладовых, спаленок, отнорков‑уборных и запасных выходов, служащих в том числе и для вентиляции. В отличие от главного входа, богато украшенного и видного издалека, запасные всегда тщательно замаскированы, а точное их количество порой неизвестно даже хозяину.
Конечно, увидеть эти норы изнутри землянам не удалось. Рост хумаха – от сорока до семидесяти сантиметров. Лайан Кграшан по меркам своего народа считается очень крупной особью. И там, где подобные существа чувствуют себя просторно и комфортно, человек может плотно застрять.
Колобков невольно представил себя Винни‑Пухом в гостях у Кролика.
Зато экипаж «Чайки» вволю насмотрелся на главную достопримечательность Древограда – исполинское дерево в самом центре. Вдвое выше американской секвойи, впятеро толще африканского баобаба, верхний слой коры темно‑зеленый и мягкий, как мох. Порода неизвестна – этот колосс был посажен здесь в незапамятные времена, далекими предками нынешних хумахов. Возможно, такие деревья растут на оставленной ими родине, в загадочном мире Корилл.
Торговля с местными пошла бойко. Хумахи не плавят металлов сами, но весьма ценят металлические изделия людей. «Самозатачивающиеся» ножи, взятые в Порт‑Вариусе, оказались здесь ходовым товаром.
Правда, возникли определенные затруднения с валютой. У хумахов нет денег как таковых, поэтому приходится использовать бартер. Купцы из Ара‑ми‑Ллаада привозят металлические орудия, гончарные изделия и стеклянную посуду, а назад везут ткани, зерно и благовония – мастику, камфару, кардамон, гвоздику, алоэ, золотой лотос, розовое масло. Основные продукты, экспортируемые Малым Кхагхостом.
Зерном и благовониями Колобков не заинтересовался. Трюм «Чайки» плохо подходит для перевозки зерна, а в благовониях Колобков ничего не понимал. Зато ткани были им оценены по достоинству. И не только им.
Хумахи по праву гордятся своей одеждой. У них прекрасные портные и модельеры. Большинство мужчин носит ланте – нечто вроде шотландского кильта с разрезом для хвоста. Сверху – стемах, кафтанчик, умело подчеркивающий яркость и густоту меха. Женская одежда в целом похожа на мужскую, но отличается большим изяществом и тщательностью отделки. Дамы, от природы одаренные особенно гладкой и красивой шерстью, порой прогуливаются в одних только юбках‑лиане.
Но сама одежда у купцов спросом не пользуется. Костюм, идеально сидящий на хумахе, совершенно бесполезен человеку. Другое дело – ткань, из которой эти юбки и кафтаны шьются. Драгоценный секрет Малого Кхагхоста – атолан.
Структурой и консистенцией атолан напоминает шелк, но производится из льна. Это настоящее искусство – особые сорта льна бережно выращиваются и обрабатываются, пока на свет не появляется тонкая, но очень прочная ткань. Однако этим дело не заканчивается – «сырой» атолан имеет скучный коричневато‑серый цвет. Чтобы он обрел полную ценность, его нужно раскрасить.
Раскраска атолана – народное искусство хумахов. Вначале на ткань наносят рисунок расплавленным воском. Потом ее погружают в корыто с краской, и та окрашивает места, на которых воска нет. После этого процесс повторяют, но уже с другим рисунком и другой краской. Самые драгоценные образчики проходят через десять‑двенадцать «восковых ванн» и способны затмить расцветкой павлиньи хвосты.
Хумахи добились огромных успехов в раскрашивании атолана. Одних только разновидностей рисунка у них более трех тысяч – тут и геометрические узоры, и растительные орнаменты, и изображения животных, и дивной красоты пейзажи. Оттенков краски также существует более пяти десятков.
Множество хумахов носит одежду, пошитую из ткани собственной раскраски. Этот процесс для них – не просто ремесло, но нечто сродни медитации. Во время создания атолана хумах ни с кем не общается и очень мало ест. Хорошим тоном считается не наносить узор по шаблону, а придумать собственный, совершенно уникальный.
Невеста на свадьбу всегда надевает атолановое покрывало собственноручного производства. Эта работа становится для нее своеобразным экзаменом, подтверждением того, что из девушки выйдет хорошая жена и мать. Таким же покрывалом накрывают и больного – чтобы усилить защитную энергию; и мертвого – чтобы он благополучно отошел в другой мир.
Из атолана шьют не только одежду и покрывала. Из него делают занавески и скатерти, перчатки и носовые платки, зонтики и сумочки. Мастера‑хумахи создают настоящие произведения искусства, приобретаемые в других странах за большие деньги. Атолан с успехом расходится по всему архипелагу Кромаку – даже сам Владелец Юберии носит халат из этой удивительной ткани.
Конечно же, Колобков не упустил удачной возможности. Он сразу начал закупать атолан в огромных количествах. А поскольку платил он заметно больше, чем обычно платят купцы Ара‑ми‑Ллаада, хумахи моментально смекнули свою выгоду. Не прошло и трех дней, как трюм «Чайки» оказался набит драгоценным материалом и изделиями из него. Такими изделиями, которыми может пользоваться человек, разумеется.
Чертанов трудился без устали, переводя шефу речь туземцев. Колобков и Грюнлау придирчиво отбирали самые лучшие образчики атолана, то и дело ловя хумахов на шельмовстве. Предприимчивые грызуны постоянно пытались подсунуть что похуже.
– Серега, скажи этому хуймяку, чтобы вешал лапшу на уши своим хуймячатам, а не мне, – приказал Колобков, отбрасывая в сторону штуку атолана. – Не знаю, что за Пикассо эту тряпку красил, но я такое и даром не возьму.
Низенький хумах оскорбленно пошевелил усами и залопотал, бесцеремонно тыкая Колобкова пальцем в коленку.
– Он говорит, что это и есть настоящая красота, – равнодушно перевел Чертанов. – Говорит, что примитивному разуму не понять истинного искусства.
– Где тут искусство‑то? – фыркнул Колобков. – Это ж мазня. Ты мне дай нормальный узор, как у остальных. А не эти кляксы размазанные. Выглядит так, будто ты на ней лягушек молотком давил.
Чертанов выслушал объяснение хумаха и перевел:
– Он говорит, что это искусство для избранных. Не все понимают.
– Авангард, короче, – перебил Колобков. – Спасибо, не надо.
– Петя, а тебе что, не нравится авангардное искусство? – поинтересовалась Зинаида Михайловна, тоже перебирающая атолановые ткани.
– Зинулик, не нервируй меня, – отмахнулся упарившийся муж. – Авангард – это не искусство.
– Как не искусство? А что же тогда?
– Говнопись, – обрубил Колобков. – Искусство – это то, для чего нужен талант, мастерство и большое старание. А картинку Малевича нарисует даже трехлетний ребенок. За пять минут.
– Ну и что с того? Это не аргумент, Петя.
– Не аргумент? – хмыкнул Колобков. – Ладно, вот тебе аргумент. Искусство – это то, что доставляет радость уму или сердцу. А эта мазня ни хрена не доставляет. Я вообще не понимаю, что там нарисовано.
– Петя…
– А что, я неправ? Может, я просто старый тупой дурак, но я бы этих авангардистов пинками гнал со всех выставок. Малюют, как курица лапой, да еще корчат из себя невесть что.
– Петя, ну это просто не все понимают, – попыталась урезонить мужа Зинаида Михайловна. – Не для толпы. Некоторым очень даже нравится…
– На всякое дерьмо найдется свой копрофаг, – отрезал Колобков. – И нечего меня толпой обзывать. Еще Ленин сказал, что искусство принадлежит народу. А Ленин зря не скажет, он мужик умный был. Вон у Айвазовского картины или у Репина – ведь все ж понимают. Профессор пройдет – залюбуется, гопник пройдет – залюбуется. Вот это я понимаю искусство – чтоб всем нравилось, чтоб все понимали. А не только… некоторые. Хы‑хы.
– Ограниченный ты все‑таки человек, Петя, – поджала губы супруга. – Права была мама…
– Так, вот про это не надо! – встревожился Колобков. – Не нужно тут вспоминать… всякие гадости. А то еще явится.
– Вы, Петр Иваныч, я гляжу, совсем обнаглели, – возмутилась Зинаида Михайловна. – Мало того, что маму мою какому‑то папуасскому вождю в жены отдали, так еще и разговариваете о ней, как о нечисти какой‑то!
– Зинуль, а ты чего это на «вы» вдруг? – испугался Колобков. – Если я где неправ был, так ты меня извини. Не со зла.
– Ладно уж, – смилостивилась супруга.
– А если тебе эта расцветка так сильно понравилась, так давай сейчас хуймяка назад воротим. Куплю я у него весь рулон – бери его себе на здоровье. Платье сошьешь или еще чего…
– Да не собираюсь я носить такое уродство! Хочешь, чтобы на меня пальцами показывали?
– Ну нет, так и нет, – примирительно сказал Колобков. – Эй, эй, стоять! Геныч, цапай вон того щекастого!
В воздухе словно промелькнула черная молния. Раздувая ноздри, Гена с легкостью изловил крупного хумаха. Тот, нисколько не протестуя, невозмутимо уставился на Колобкова большими влажными глазами.
– А ну, выворачивай щеки! – протянул пухлую ладонь бизнесмен.
Висящий в руках здоровенного телохранителя хумах сделал вид, что не понимает, о чем речь.
– Я к вам обращаюсь, товарищ хуймяк! – настойчиво повторил Колобков. – Немедленно верните мои вещи! Серега, переведи ему!
Чертанов скучным голосом принялся объяснять хумаху, что Петр Иваныч требует вернуть украденное. Тот какое‑то время отнекивался, но потом все же раскрыл рот, выплевывая два «самозатачивающихся» ножа и еще какую‑то ерунду.
Подобное происходило уже неоднократно. Хумахи не испытывают никакого уважения к чужому имуществу. Для них собственность – это то, что ты хорошо заныкал в своей кладовой или защечных мешках. А если что‑то лежит на виду и не слишком строго охраняется – это общее, это можно брать с чистой совестью. Отвернись на секунду – и хумах мгновенно запихнет приглянувшуюся вещь за щеку.
Колобков даже установил на яхте круглосуточную охрану, чтобы отгонять мохнатых воришек. Правда, будучи уличенными, они никогда не протестуют, покорно принимая ругань и даже битье. Этот народ отличается мирным характером – ссоры редки, до драк дело почти никогда не доходит.
Хотя пацифистами хумахов тоже не назовешь. Только вчера земляне были свидетелями жестокой расправы над местным задирой. Тот, будучи выше и сильнее среднего хумаха, постоянно становился инициатором конфликтов – грубил прохожим, отбирал вкусности, приставал к девушкам, вламывался в чужие норы. В конце концов терпение общины лопнуло. Обычно миролюбивые грызуны собрались целой оравой, всыпали хулигану по первое число и приказали убираться на все четыре стороны.
Хотя убить все‑таки не убили – убийство претит самой природе хумахов.
Внешней угрозе этот народец тоже способен противостоять. Выгуливая Рикардо, Оля наивно попыталась познакомить его с длиннохвостыми «хомячками». Девочка очень надеялась, что зверюшки подружатся. Однако хумахи совсем не обрадовались дальнему родственнику. Напротив – детей и женщин моментально попрятали по норам, а мужчины вооружились пиками и рогатинами. Опасливо поглядывая на громадного зверя, несколько почтенных патриархов подошли к Оле и попросили ее увести Рикардо подальше от поселения.
Девочка очень обиделась за своего хомячка, но просьбу все же выполнила. Ей совсем не хотелось, чтобы зверюшки передрались. Да и за Рикардо она немного испугалась.
– Петр Иваныч, можно мне немного отдохнуть? – попросил Чертанов, закончив переговоры с очередным хумахом‑торговцем. – У меня что‑то живот крутит…
– А ты, Серега, когда бананы жрешь, кожуру‑то снимай! – хохотнул Колобков.
– Да‑да, очень смешно. Так мне можно отдохнуть?
– Нельзя. Прими какой‑нибудь эффералган из аптечки и шнель работать! Солнце еще высоко!
Чертанов покривился. Мог бы и сам догадаться, что отпроситься не получится. Петр Иваныч – человек веселый и добродушный, но в качестве начальника – деспот, каких еще поискать. Его вселенная вращается исключительно вокруг него самого, и он искренне удивится, если услышит, что у подчиненных тоже иногда бывают желания и потребности.
– Ну что ты, Серега, вечно такой кислый? – поморщился Колобков. – Встряхнись! Вон, прими сто грамм для бодрости. Или мандаринку скушай. У этих хуймяков мандаринки вкусные.
– Да не хочу я никаких мандаринок…
– Ну и зря. Что у тебя за проблемы, скажи мне? По Фаньке, что ли, все скучаешь?
– По Фаньке?..
– Ну это та гражданка с хвостом и рожками…
– Я помню, кто такая Стефания! – перебил Чертанов. – С чего вы взяли, что я по ней скучаю?
– А ты сегодня ночью ее имя во сне выкрикивал.
– Вот уж неправда! – аж вздрогнул Чертанов.
– Правда, правда. Я сам слышал.
– Как вы могли слышать? У нас же каюты в разных концах яхты.
– А я ночью покурить захотел, а сигареты кончились. Я у тебя и стрельнул.
– Как это вы сумели? Я же дверь на ночь запираю.
– Так у меня ключ универсальный есть. От всех кают. И я сам слышал, как ты во сне вопил, будто тебя черти в кипятке варят. И про ту рогатую еще вспоминал. Громко так, с чувством.
– Не напоминайте мне про нее, Петр Иваныч! Мне и так каждую ночь кошмары снятся!
– Гы‑гы! – расплылся в улыбке шеф. – Да уж, Серега, кинула она тебя по полной программе!
– И не говорите… – совсем помрачнел Чертанов. – Даже вспомнить тошно… Я‑то думал, она… А она…
– Все правильно она с тобой поступила, – серьезно кивнул Колобков. – Так тебе и надо. Вот ты знаешь, чему нас учит история Ромео и Джульетты?
– М‑м… тому, как прекрасна любовь?..
– Нет. Тому, что думать нужно головой, а не мошонкой.
Чертанов посмотрел на шефа глазами тонущего котенка.
– Давай уже, Серега, взбодрись! – раздраженно пихнул его в плечо Колобков. – Я с тобой нянькаться не нанимался!
– Здравствуй, капитан, – послышалось откуда‑то из‑под ног. – Ты готов идти?
Колобков встретился взглядом с Лайаном Кграшаном и прищелкнул пальцами:
– Совсем забыл! У нас же уговор был, про гигантскую жемчужину!
– Я все помню, – спокойно кивнул хумах. – Если ты уже закончил торговые дела с моими собратьями, завтра утром мы можем отправиться в храм, про который я тебе говорил.
– А чего утром? До заката еще часа три – пошли прямо сейчас.
– Прости, капитан, до затемнения мы не успеем. Это не так близко.
– И долго?..
– Примерно полдня пути.
– А… Ну ладно, тогда завтра. Серега, слышал, что хуймяк говорит? Завтра с самого ранья в поход пойдем.
– Я не хочу, – отказался Чертанов.
– А тебя никто и не спрашивает. Тебе проветриться нужно, а то ты квелый, как цветы без поливки. Прогуляешься с нами, приободришься.

Глава 16

На охоту за очередным сокровищем выступили, как только в воздухе забрезжил тепорий. Рюкзаки собрали еще ночью, сразу после ужина.
Кроме Колобкова, Чертанова и Лайана Кграшана в поход отправились также Гена и Света. Старшая дочь четы Колобковых очень заинтересовалась загадочным храмом.
Прихватили и еще одного члена экипажа. Рикардо, гигантского сирийского хомячка. Путь предстоит неблизкий, а Колобков после потери ноги стал никудышным ходоком. Ехать верхом на пушистой зверюге – лучше и не придумаешь.
За ночь Зинаида Михайловна соорудила из подушек и ремней вполне пристойное седло. Оля, которую в такую даль не пустили, всю ночь просидела с Рикардо, объясняя, что он должен во всем слушаться папу. Кажется, огромный зверь уяснил задачу – во всяком случае, себе на спину он позволил забраться без возражений.
Для управления «лошадью» Колобков приспособил длинную удочку с привязанной на конце морковкой. За любимым лакомством Рикардо может идти часами.
Продолжать торговлю с хумахами остался Грюнлау. Его лишили универсального переводчика, но у многих туземцев нашлись такие же магические цветы, как у Лайана Кграшана. За последние дни эти растения успели обучиться языку землян.
Угрюмченко тоже хотел отправиться в поход, но крыло еще срослось не до конца. Остался и Валера – охранять яхту и пассажиров. Близнецам Колобковым поручили приглядывать за мудрецами – по счастью, те в последние время ведут себя тихо, почти не чудесят.
– Цоб‑цобе! – скомандовал Колобков, берясь за самодельные поводья. – Гони, Боливар!
Рикардо вопросительно фыркнул, оглядываясь на хозяйку. Оля кивнула и с силой хлопнула по толстому хомячьему заду. Рикардо неохотно потрусил вперед, не переставая оглядываться.
– Зинулик, жди нас к ужину! – крикнул Колобков, маша супруге рукой. – На закате вернемся, встречай!
– Не стоит спешить с обещаниями, капитан, – подал голос трусящий рядом Лайан. – Полдня туда и полдня обратно – это если все пройдет быстро и без затруднений. Но я не знаю, где конкретно в храме спрятано большое выделение моллюска. Я никогда не был внутри. Возможно, придется потратить некоторое время на поиски.
Колобков рассеянно кивнул, понукая Рикардо ногами. Кататься на гигантском хомяке ему неожиданно понравилось – мягко так, уютно и снизу приятно греет. В Малом Кхагхосте концентрация тепория не так высока, как на большинстве островов архипелага, поэтому особой жарой этот остров похвастаться не может. Временами бывает довольно прохладно.
Остались далеко позади холмы‑кротовины. Потянулась ровная степь. На легком ветерке покачивается изумрудный ковыль, в небе парят жаворонки, кое‑где стоят неподвижными столбиками суслики. Дикие родичи хумахов провожают процессию пристальными взглядами, время от времени испуская пронзительный свист.
Кое‑где видны небольшие заросли кустов – миндальных, терновых, бобовых. Попадаются и перелески – липы, груши, яблони. Вдалеке поблескивает лазурная полоса – крохотная речушка Руфихгья, воду которой хумахи считают священной и используют в приготовлении целебных мазей.
Первое время Чертанов шел скучный, понурый, затем понемногу начал бодриться. Не хочется отставать от остальных.
Вон, Гена идет пружинистым размеренным шагом, да еще и рюкзачище тащит самый огромный. Со стороны – вылитый Терминатор.
А Лайан Кграшан, бывалый путешественник? Не смотри на крохотный рост – движется шустро, ходко. То и дело забегает вперед всех, а потом стоит пушистым столбиком, по‑беличьи задрав хвост. Дожидается остальных.
И даже колобковская дочка в грязь лицом не ударяет. Светлана – из тех девушек, которые в советское время были гордостью комсомола. В табеле по всем предметам пятерки – в том числе и по физкультуре. Тоже несет рюкзак – пусть и гораздо меньший, чем у двухметрового телохранителя.
А вот у Чертанова со спортивной подготовкой плоховато. Уже успел устать. Он вообще не хотел идти – весь вечер и все утро пытался выпросить отвод. Но Колобков, конечно, даже слушать ничего не стал. Начальник желает совершить небольшое путешествие. И желает, чтобы работник его сопровождал. Все, вопрос решен.
Работник с этим не согласен? Тем хуже для работника.
Тяжело вздохнув, Чертанов случайно оперся о пушистый бок семенящего рядом хомяка. И на него тут же уставились злющие красные глаза. Тишину нарушил сдавленный рык.
Рикардо угрожающе приподнял верхнюю губу, обнажая пару длинных и очень крепких резцов. Не тигриные клыки, конечно, но разница незначительна. Этими зубищами сирийский хомячок когда‑то стачивал в стружку сосновые плашки и прокусывал насквозь человеческие пальцы. Теперь он с легкостью выламывает толстые дубовые двери и перекусывает пополам людей.
Чертанов поспешил убрать руку. Рикардо пошевелил розовым носом и неохотно отвернулся, продолжая трусить по мягкой траве. По просьбе обожаемой хозяйки он согласился везти на спине ее папашу – но это не значит, что другим тоже можно туда залезать.
Или хотя бы прикасаться.
Колобков весело гыкнул и кинул далеко вперед картофелину. Рикардо резко прибавил шагу, добежал до коричневого шарика и слизнул его, как ячменное зерно. Колобков снова гыкнул. Он взял в дорогу немного картошки, рассчитывая испечь ее на костре, но играться с хомяком оказалось гораздо веселее.
– Петр Иваныч, а когда привал будет? – тоскливо поинтересовался Чертанов.
– Светочка, ты устала? – забеспокоился Колобков.
– Я не Светочка, – буркнул себе под нос Сергей.
– Нет, папа, не устала, – послышалось с другой стороны хомяка.
– Ну смотри, а то можешь тоже прокатиться, если хочешь. Этот Боливар и двоих свезет.
– Нет, спасибо, я пешком.
– Ты если сильно устанешь, скажи, можем и привал сделать, – продолжал беспокоиться за дочь Колобков.
– Я устал, – тихо пробормотал Чертанов. – Сильно.
– Серега, ты чего там опять бубнишь? – досадливо повернулся к нему Колобков. – Шагай молча и не бубни.
Чертанов дернул за лямки, подтягивая сползающий рюкзак. Уныло поглядел вниз, на новенькие сандалии. Туфли за время пребывания в Аду совершенно испортились, и их пришлось выбросить. По счастью, у шефа такой же размер ноги – выделил от щедрот душевных. У него‑то в каюте целый ящик запасной обуви. А Чертанов кроме туфель взял в круиз только резиновые тапки для душа.
– Серега, шурши ногами бережнее, – потребовал Колобков, с беспокойством поглядывая на Чертанова. – Сандалеты новенькие совсем, я их в Португалии купил. Порвешь еще. Ты знаешь, что я с тобой сделаю, если ты мои сандалеты порвешь?
– Знаю. Заставите выплачивать их стоимость в десятикратном размере.
– Гы‑гы! – радостно осклабился Колобков. – Молодец, Серега, с полуслова меня понимаешь! Я тебе за такое понимание зарплату прибавлю!
– Правда?! – оживился Чертанов.
– Шучу! – еще радостнее улыбнулся Колобков. – Шутка это, шутка, Серега! Смейся!
Чертанов почему‑то не засмеялся.
Привал через пару часов все‑таки сделали. Когда ноги у Чертанова стали совсем чугунными, а гигантский хомяк начал ворчать, требуя кормежку.
Отдыхали недолго – десять минут посидели, перекусили бутербродами, покормили Рикардо, и снова вперед. Колобкову сейчас не до еды, не до отдыха – на горизонте маячит сокровище.
Второй привал сделали еще часа через четыре. На этот раз более длинный. Откусив кусочек шоколадки, Колобков сварливо поинтересовался у Лайана Кграшана, сколько еще идти. Он обещал, что путь туда и обратно займет день – с утра и до вечера. Но вот – они идут уже восемь часов, а впереди по‑прежнему ничего не видно.
Хумах удивился такому вопросу и сказал, что все правильно, день туда и обратно. За спиной осталось примерно две трети пути, впереди еще треть.
А Света напомнила отцу, что на Эйкре день вдвое длиннее земного.
Забывший об этом Колобков досадливо чертыхнулся и отдал шоколадку Рикардо. Огромный хомяк взял почти нетронутую плитку в передние лапы и принялся точить ее длиннющими резцами.
Цель похода стала видна задолго до того, как к ней подошли. На Эйкре нет горизонта, а степи Малого Кхагхоста бедны возвышенностями, способными что‑то загородить. Когда Лайан Кграшан указал на виднеющееся впереди белое пятнышко, все сначала вздохнули с облегчением. Но оказалось, что до этого пятнышка еще много‑много километров.
Прошло три часа. Пятнышко изрядно увеличилось в размерах, оказавшись огромным озером. Но не обычным, а соляным. Когда‑то здесь, скорее всего, была вода, но сейчас – только ровный слой белоснежной соли, искрящейся в тепориевом свете.
– Красота какая… – зачарованно произнесла Света, рассматривая эту картину.
– Да, щас бы к этой солонке еще и огурчиков свежих… – согласился отец. – Так где там моя жемчужина, говоришь?
– Там, – вытянул лапку Лайан. – На острове в центре озера. В храме.
Света очень осторожно ступила на белую хрустящую поверхность. Следом за ней шагнули Чертанов, Гена и хумах‑проводник. А вот Рикардо, везущий главу экспедиции, заупрямился. Даже маячащая впереди морковка уже не привлекает.
– Но, хуймяк! – с силой ударил коленями Колобков. – Цоб‑цобе!
Ответом ему стал сдавленный рык рассерженного хомячка. Рикардо не понравилось такое грубое обращение. Под кожей заходили упругие мышцы – гигант начал подниматься на дыбы.
– Э‑э‑э‑эй!.. – запротестовал Колобков. – Не балуй, хуймячина! Геныч, доставай пушку, зверюга взбеси… ык!..
Закончить фразу он не успел. Тяжеловесный Рикардо не без труда встал на задние лапы, как дрессированный медведь, и хорошенько встряхнул седока. Какую‑то секунду Колобков болтался в воздухе, держась за поводья, но потом руки разжались, и бизнесмен свалился наземь, больно стукнувшись копчиком.
– Це‑це‑це… – забормотал он, потирая отбитую задницу. – Вот же сволочь какая…
– Папа, ты живой? – отряхнула с него пыль дочь. – Ничего не сломал?
– Только самолюбие. Геныч, Серега, поставьте бедного инвалида на ноги! И пристрелите бешеного хуймяка!
Конечно, пристрелить Рикардо не пристрелили. Да тот и сам уже успокоился – даже ткнулся Колобкову в спину пушистой мордой.
– И не проси, – сердито ответил тот. – Не извиню.
Рикардо снова пихнул Колобкова мордой.
– Отвали, сказал. Я с тобой больше не дружу.
Рикардо пихнул Колобкова в третий раз. На этот раз так сильно, что тот покачнулся и… упал. Одной ноги не хватило, чтобы удержать равновесие.
– Нет, я его точно пристрелю когда‑нибудь… – застонал бизнесмен, переворачиваясь на спину и раскидываясь на траве в позе морской звезды. – Серега, подал бы руку, что ли… Не видишь, начальство в затруднении?
Общими усилиями Колобкова поставили на ноги. Он устало вздохнул, опираясь на палку, и махнул рукой в сторону соляного озера:
– Пошли.
– А Рикардо? – обернулась Света.
– Его проблемы. Я хуймякам в няньки не нанимался.
– Капитан, я полагаю, что твоему зверю просто неприятно ходить по соли, – подал голос Лайан Кграшан. – Это не всем нравится.
– Ну и что мне с этим делать?
– Если хочешь, я могу предложить простое решение…
Решение действительно оказалось очень простым. Рикардо всего лишь обмотали лапы тряпками. Все необходимое для производства этой «обуви» нашлось в рюкзаках – моток бечевки и пара запасных рубашек.
– А обязательно было брать мою рубашку? – кисло поинтересовался Чертанов.
– Серега, не хнычь из‑за фигни. Вторую же я свою взял.
– У вас‑то их много, Петр Иваныч…
– Ничего, вот разбогатеешь, и у тебя всего будет много, – великодушно пообещал Колобков, с помощью Гены и Светы влезая на спину хомяку. – Цоб‑цобе!
– Пап, это не вол, вообще‑то! – не выдержала Света. – Что ты ему все цоб‑цобекаешь?
– А как я им должен командовать? – задал резонный вопрос отец. – Изложите список команд для ездовых хуймяков!
Света смутилась и замолчала.
Даже «обувшись», Рикардо все равно поначалу продолжал упрямиться. Ему почему‑то ужасно не хотелось идти по этой подозрительной белой субстанции. Он фырчал и шевелил усами, упирался передними лапами, не желая сделать даже шага. Более того – он попытался стряхнуть с лап раздражающие «ботинки».
В конце концов Гена зашел сзади и что есть силы толкнул хомяка плечом. Рикардо, не ожидавший атаки с этой стороны, невольно сделал несколько шагов и таки ступил на поверхность солевого озера.
Хомяк испуганно сжался и задрожал. Колобков, собиравшийся огреть его палкой, неожиданно для себя потрепал пушистый загривок и произнес несколько успокаивающих слов. Ему вдруг стало жалко бедного зверя.
А Рикардо наконец‑то сообразил, что ничего плохого с ним не происходит. Он нерешительно сделал шаг, потом второй, третий – и вот уже весело семенит вперед, словно и не испытывал ни малейшего страха.
Острова достигли примерно через полчаса. Но храм древнего народа все увидели гораздо раньше. Огромное здание, увенчанное конусообразным куполом, бронзовые врата высотой в десять человеческих ростов, статуи черного камня, изображающие неведомых богов…
– Какая красота… – выдохнула Света.
– Старики рассказывают, что в древности стены этого храма были выстланы плитами из желтого металла, а статуи украшены прозрачными камнями, но в разное время сюда приходили многие люди, и все забрали.
– Золото и бриллианты… – тоскливо вздохнул Колобков. – Эх, опять я к шапочному разбору… Надеюсь, ту твою жемчужину не сперли?
– Она не моя. Я ее даже никогда не видел.
– Но она точно там? – не успокаивался Колобков. – Смотри, если окажется, что мы зазря перлись в такую даль…
– Вряд ли ее кто‑то забрал, капитан. Посмотри на те лианы.
Колобков посмотрел и неохотно кивнул. Когда‑то на храмовом острове располагался еще и сад. За пятьсот миллентумов, прошедших с ухода людей, он разросся и одичал, превратившись в густые джунгли. Лианы покрыли каменные стены сплошным ковром. Ворота тоже оплетены сверху донизу. Их явно никто не тревожил уже очень давно.
– Для живших здесь в древности это строение было святыней, – объяснил хумах. – Для тех, кто пришел после них, оно уже не было святыней, и они забрали все, что им понравилось. Но только то, что лежало снаружи. Они думали, что внутри живут злые духи, и боялись туда заходить. Поэтому и не заходили.
– Логично, – хмыкнул Колобков. – Ладно, пошли тогда. Там внутри есть какое‑нибудь освещение?
– Зачем? – не понял Лайан. – Сейчас день.
Конечно же, освещение не потребовалось. Днем на Эйкре светло везде, где есть кислород. Даже в подземельях не нужны ни фонари, ни факелы.
Зато на пути встала другая преграда. Огромные бронзовые ворота. Слишком огромные и тяжелые, чтобы просто так их распахнуть.
Колобков легонько постучал по металлу костяшками пальцев. Послышалось тихое‑тихое гудение.
– Сова, открывай, медведь пришел… – задумчиво произнес бизнесмен, опираясь на палку.
Разумеется, ему никто не открыл. Подумав еще немного, Колобков достал из кармана мел и принялся писать на стене. Намалевав «Здесь был Петя », он отошел на два шага назад и полюбовался своим художеством.
Гена тем временем медленно двинулся вдоль ворот, простукивая их тут и там. Везде один и тот же звук. И никаких признаков другого входа.
Чертанов сбросил с плеч рюкзак и уселся у стены, растирая зудящие ноги. Еще немного – и они просто отвалятся.
Лайан Кграшан уселся на задницу, наблюдая за действиями Колобкова и Гены. Хвост елозит влево‑вправо, словно задавшись целью подмести каменный пол.
А Света неподвижно замерла у статуй при входе. Три метра в высоту, вытесанные с потрясающим мастерством, они привлекли внимание девушки сразу и надолго. Светлана всегда интересовалась древними культурами.
– Удивительно… – прошептала Света, благоговейно касаясь гладкой поверхности. – Сколько же им лет?..
Она тут же произвела мысленный подсчет. Этот храм был оставлен пятьсот миллентумов назад. Миллентум – это тысяча эйкрийских «дней». Тысяча циклов тепория. Один такой цикл длится сорок восемь земных часов. Соответственно, миллентум – это две тысячи земных дней, или пять с половиной лет.
Значит, этим статуям около трех тысяч лет!
– Пап, а давай возьмем их с собой? – предложила Света.
– Кого – их? – рассеянно обернулся Колобков.
– Вот эти статуи.
– А нафига нам всякие памятники? – удивленно моргнул любящий отец. – На металлолом сдать?
– Они каменные.
– Тем более – нафига?
– Эрмитажу пожертвуем… – смущенно прошептала Света.
– Чего‑чего?..
– Это же исторические памятники… Очень древние…
– И очень тяжелые. На кой черт они Эрмитажу? У них в запасниках таких скульптур столько, что хоть вдоль мостовых расставляй вместо гаишников.
– Но им три тысячи лет, папа! – обиделась за статуи Света.
– Ну и что? Вон тому булыжнику, может быть, целых четыре тысячи. По‑моему, от этого он не становится ценным.
Света печально вздохнула. Конечно, она и без того прекрасно понимала, что забрать статуи не получится. Как их доставить на «Чайку», такие здоровенные? Но она просто не могла стоять и спокойно смотреть, как пропадают бесценные исторические памятники.
– Скажите, Лайан, а как часто ваш народ посещает эти места? – вежливо спросила она у хумаха.
– Никогда не посещает, – ответил тот. – Здесь нет для нас ничего полезного, а мой народ не склонен к бесцельным передвижениям.
– Но вы же…
– Я – особый случай, – прервал девушку Лайан. – Среди хумахов тоже иногда встречаются непоседливые натуры. Я еще в молодости избороздил лапами весь наш остров – а потом отправился посмотреть и на другие. Но это исключение из правила.
Чертанов слушал разговоры остальных, с каждой минутой все сильнее клюя носом. И в конце концов задремал.
– Серега, вставай, чего разлегся? – почти сразу же прозвучало над ухом.
Чертанов ошалело заморгал, не понимая, почему лежит не в постели, а на каменной плите. Только через пару секунд до него дошло, что он не на «Чайке», а возле храма забытого бога.
– Подымайся, Серега, – скомандовал Колобков. – Идем на разведку.
Чертанов недоверчиво уставился на ворота. Одна из их створок оказалась приоткрытой. А ведь вроде и прикорнул‑то всего на несколько минут.
– Петр Иваныч, а как вы их открыли?
– Смекалку проявили, как обычно, – пожал плечами шеф.
– А все‑таки?
– Да делов‑то… Вся и хитрость – рычаг, веревка и тягловой хуймяк. Любой бы сообразил.

Глава 17

Снаружи древний храм казался очень большим. Но только внутри стало видно, насколько он огромен. Каменный свод лежит где‑то в запредельной выси, вдаль уходят бесконечные ряды гранитных скамей, а со стен бесстрастно глядят сотни лиц. И все покрыто толстенным слоем пыли.
Народ, выстроивший эту громаду, поклонялся человекоподобным богам. Правда, очень высоким. На облупившихся фресках повторяется один и тот же сюжет – люди, простирающиеся ниц перед трехметровыми великанами, закованными в доспехи. Все изображено в натуральную величину.
– Где моя жемчужина? – требовательно спросил Колобков, даже не глядя по сторонам.
– Вероятно, в главном святилище, – предположил Лайан Кграшан.
– А оно где?
– Предполагаю, что в конце того прохода за алтарем.
– А их там два. Тот, который узкий, или тот, который широкий?
– Не знаю, капитан.
– Ну и что мне прикажешь – монетку подбрасывать?
– Можно попробовать угадать.
– Угадывать ты в казино будешь. А тут надо хорошенько подумать.
Остановившись меж двумя проходами, Колобков принялся водить глазами влево‑вправо. Левый проход поуже, правый пошире. Зато в левом пол и стены облицованы красным гранитом, а в правом все простенько, невзрачно.
– Главное святилище… это служебное помещение? – вслух подумал Колобков. – Или типа конференц‑зала?
– Не знаю, капитан.
– Ну ты мне просто по‑царски помогаешь, – раздраженно покосился на хумаха Колобков. – Серега, мысли умные есть?
– Давайте пойдем направо, – пожал плечами Чертанов.
– Почему направо? Обоснуй.
– Тогда налево.
– Еще один бесполезный сотрудник на мою голову. Поувольняю всех к чертовой матери.
– Пап!.. Пап, смотри, что я нашла!
Стуча деревянной ногой, Колобков подковылял к Светлане. Та бережно очищала от пыли участок стены, сплошь покрытый линиями и значками.
– Что здесь такое? Что моя лапочка нашла? – просюсюкал любящий отец.
– Пап, прекрати. Смотри, по‑моему, это чертеж здания…
Колобков вгляделся пристальнее. Действительно, переплетение линий напоминает карту.
– А‑а!.. – удовлетворенно кивнул Колобков. – План пожарной эвакуации! Вот он‑то нам как раз сейчас и пригодится! Молодец, Светулик, хвалю! Что значит – моя дочь! А вы, олухи, учитесь у Светочки! Слышал, Серега?..
Чертанов равнодушно пожал плечами. Словно отзываясь на это движение, в животе тихонько забурчало. Сисадмин нашарил в кармане ванильный сухарь и принялся лениво жевать. Потом поймал внимательный взгляд Лайана Кграшана и отломил ему половинку.
– Кажется, я поняла, – произнесла Света, внимательно рассматривая чертеж. – Нам направо. Налево – только длинный коридор и много маленьких комнат.
– Наверное, квартиры служебного персонала, – предположил Колобков. – Попов всяких, или кто тут у них работал.
– Может быть. А направо… направо прямо‑таки лабиринт. Но в конце – очень большой квадрат и в нем пометка.
– Что за пометка, где? – принялся водить взглядом по стене Колобков.
– Да вот же, пап. Ты что, не видишь?
– Не вижу… – виновато развел руками Колобков. – Совсем я старый стал, зрение ни к черту… Пора уже очки заказывать, пора… Так что там за пометка‑то?
– Не знаю… Пиктограмма какая‑то…
– Серега, переведи! – скомандовал Колобков.
– Не могу, – откликнулся Чертанов.
– Зря ты так, Серега. Ты постарайся.
– Да не могу я.
– А ты смоги. Ты смоги, Серега. Если сможешь – награжу, а не сможешь – накажу.
– Говорю же, не могу! – огрызнулся Чертанов. – Нечего тут переводить. Это не надпись. Просто символ. Условное обозначение.
– Чего?
– В смысле?..
– Условное обозначение чего?
– Не знаю. Чего‑то.
– А на что похоже? – попытался встать на цыпочки Колобков.
С одной ногой единственным достижением такой попытки стал сильный перекос вправо. А спустя секунду Колобков пошатнулся и начал падать – хорошо, верный телохранитель успел подхватить.
– По‑моему, это… сундучок, – задумчиво произнесла Света, глядя на пиктограмму. – Да, похоже на стилизованное изображение сундучка. Прямоугольник с диагоналями крест‑накрест, сверху равнобедренная трапеция и полукруг.
– Значит, клад, – кивнул Колобков, выпячивая нижнюю губу. – Значит, нам туда. Клады я с детства люблю искать. И вообще люблю.
– Петр Иваныч, а сколько вы их нашли? – ехидно поинтересовался Чертанов.
– Пока ни одного. Но у нас еще все впереди, Серега.
– А, ну‑ну…
– А будешь меня подкалывать, потеряю тебя в лабиринте.
Чтобы не таскаться с рюкзаками, все вещи оставили в главном зале, возле алтаря. О возможных ворах можно не беспокоиться – тут на километры вокруг ни единой живой души. К тому же у входа пасется Рикардо – гигантский хомяк после недолгого размышления оценил соляное озеро по достоинству, и принялся с удовольствием облизывать белые камни.
В лабиринт вошли гуськом. Гена двинулся первым, тщательно проверяя и осматривая каждый булыжник. Только убедившись, что очередной участок пути безопасен, он делал отмашку остальным.
Впрочем, через какое‑то время телохранитель понемногу успокоился. Ни одной ловушки в лабиринте не обнаружилось. Ни одной, даже самой маленькой. Ничего не проваливается, ничего не падает сверху, никаких замаскированных арбалетов или бластеров. Не говоря уж о минных полях.
Да и неудивительно – этот храм все‑таки был общественным учреждением, регулярно посещаемым множеством людей.
Правда, по‑прежнему остается непонятным предназначение лабиринта. Длинный, запутанный, со множеством ответвлений – к чему он тут вообще? Что‑то вроде аттракциона, развлечения для прихожан? Или это было для них неким испытанием?
– Геныч, а мы куда вообще идем? – подал голос Колобков.
– Все время направо, – пробасил телохранитель.
– Почему?
– Так ваша дочь велела.
– Светулик?..
– Пап, а помнишь, мы в Хэмптон‑Корте были, когда в Англию ездили? – спросила Света. – Помнишь, какой там лабиринт?
– Конечно, помню. У меня в этом лабиринте братья  твои потерялись. Два оболтуса – час выход искали, вышли все зареванные…
– Ну пап, так им тогда всего‑то по восемь лет было…
– А мамке вашей тоже восемь? Она ж их выручать пошла, и тоже заблудилась.
– Что‑то я этого не помню… – промямлила Света.
– Потому что ты в это время где‑то в музее гуляла. Ты ж у меня умница – за пять минут весь лабиринт обежала, и свободна. А я потом час остальных выковыривал. Сам тоже чуть не заблудился.
Света подняла глаза к потолку, с трудом припоминая столь давние события. Все‑таки с тех пор прошло больше семи лет, и многие детали из памяти выветрились.
– Понимаешь, пап, в любом лабиринте нужно придерживаться простого правила, – наставительно произнесла Светлана, спохватившись, что завела этот разговор не просто так. – Правила одной руки. Либо правой, либо левой. Просто все время веди вдоль стены одной и той же рукой – и если лабиринт правильный, обойдешь его весь, целиком, а потом выйдешь там же, где и вошел.
– Это как – правильный?
– Нигде не замкнутый. Если какая‑то часть лабиринта отделена от основной, то туда ты с этим правилом не попадешь… о?..
Гена, идущий впереди всех, замер на месте. Остальные выглянули из‑за его спины, и недоуменно уставились на огромное помещение с фресками и гранитными скамьями.
– Мы отсюда начали, – озвучил общие мысли Колобков. – А почему мы опять тут?
– Значит, лабиринт все‑таки замкнутый… – вздохнула Света. – Мы обошли его весь, а в нужное место так и не пришли…
– И чего нам теперь?
– Идти обратно и искать нужное место. Только дай я сначала еще раз на план посмотрю.
Минут пять Света внимательно рассматривала чертеж на стене, ужасно досадуя про себя, что не захватила фотоаппарата или писчих принадлежностей. Вернее, фотоаппарат‑то она захватила, но у него пару часов назад села батарейка.
Колобков тем временем дважды обошел вокруг гранитного алтаря. А потом с силой дунул, подняв тучу пыли и заставив Чертанова расчихаться. Весело гыгыкнув, Колобков не без труда подтянулся и забрался на алтарь с ногами. Усевшись так, он пошевелил пальцами ноги, осмотрел просторный зал с возвышения и радостно воскликнул:
– А ничего так! Гляди на папку, Светик! Царь во дворца, царь во дворца!
– Папа, прояви уважение к чужой религии, – укоризненно произнесла дочь.
– А вот не проявлю! Тебе, Светик, почем знать, что у них тут за религия была? Может, чертям каким‑нибудь рогатым молились!
Светлана ничего не ответила – ей и без того хватало, о чем подумать. А Колобков решил воспользоваться возможностью и вынул из фольги два бутерброда – с семгой и с копченой колбасой. Несколько секунд переводя взгляд с одного на другой, он в конце концов начал кусать их по очереди.
– Приятного аппетита, Петр Иваныч, – пожелал Чертанов.
– Мм… – покосился на него шеф.
– Приятного аппетита, говорю.
– Я слышал! – огрызнулся Колобков, прекращая жевать. – И чего тебе надо? У меня рот набит, не видишь? Я что, должен прекратить есть, чтобы сказать тебе «спасибо»?
– Да я просто из вежливости…
– Серега, иди ты на хрен со своей гребаной вежливостью! Видишь, что человек кушает – отойди и не мешай! Это будет с твоей стороны вежливей любого «приятного аппетита»!
Еще раз гневно фыркнув, Колобков снова впился зубами в бутерброд.
Убедившись, что запомнила каждую черточку плана, Света наконец решительно кивнула и двинулась обратно к проходу. Доевший Колобков слез с алтаря, облизнул жирные пальцы, отряхнул с колен крошки и поковылял следом. За ним гуськом потянулись и остальные. Теперь, когда стало окончательно ясно, что ничего опасного в лабиринте нет, Гена перестал настаивать, чтобы ему идти первым.
Сначала Света шла быстро. Потом шаги понемногу начали замедляться. А потом она и вовсе замерла перед развилкой, неуверенно поворачивая голову влево‑вправо.
– Куда дальше, Светулик? – спросил сзади Колобков.
– Не знаю… – растерянно повернулась к нему дочь. – Прости, пап, я… кажется, я запуталась…
– Еще бы – в такой‑то мешанине. Тут и этот запутается, как его… ну этот‑то мужик, который в лабиринте был?..
– Минотавр?..
– Не, не этот, а который к нему вперся…
– Тесей?..
– Да не, не этот, а тот, который ему нитку подарил…
– Ариадна?..
– Во, точно! Ариадний!
– Ариадна. Это женщина, пап.
– Правда, что ли?
– Конечно.
– Ну и фиг с ней. Я эту книжку еще в детстве читал, не помню уже ни шиша. Но это я к чему – у нас ниток шпулька есть? Или мелок еще лучше.
– Нету мела. Нитки тоже нет. Бечевка есть, но там всего метров десять.
– Что‑то мы хреново к походу‑то подготовились…
– Так кто же мог знать, что тут такой лабиринт?
– Хуймяк наверняка знал, – подозрительно покосился на Лайана Колобков. – Знал и молчал, как партизан. У‑у, враг народа!..
– Я не знал об этом, капитан. Прости.
– Не прощу. Ну что ж делать, раз ниток нету, будем серегины носки распускать.
– А почему опять мои?!
– Ну не мои же! Посуди сам, Серега!
Чертанов недовольно насупился. Чтобы избежать раздербанивания любимых носков, он торопливо указал на левый проход и заявил:
– Идем туда!
– Почему? Обоснуй.
– Мне интуиция подсказывает.
Колобков пожал плечами и посмотрел на остальных. Света, Гена и Лайан Кграшан ответили безразличными взглядами. В конце концов, один коридор ничем не отличается от другого.
– Есть предложение довериться серегиной интуиции, – еще раз пожал плечами Колобков. – Пошли налево.
Маленький отряд двинулся по левому проходу. И через пару минут уперся в тупик.
– Хреновая у тебя интуиция, Серега, – досадливо произнес Колобков. – Пошли назад.
Минуты текли лениво, вяло. Земляне продолжали идти, не видя ничего интересного, кроме однообразных пыльных коридоров. Колобков начал раздраженно посматривать на часы. Согласно им, прошло уже больше часа с момента входа в лабиринт.
– Да что за уроды все это понастроили?! – выплеснул досаду в пустоту он. – За каким чертом они тут столько нагородили?! Что за дешевые понты?!
Прошло еще полчаса бестолкового брожения по брошенному храму. Шаги гулко отдаются в пустоте, на пыльном полу остаются явственные отпечатки. Группа еще два раза возвращалась обратно ко входу – лабиринт словно кем‑то заколдован.
Света устало предложила разделиться. Колобков наотрез отказался. Хуже не придумаешь, чем потерять друг друга в этой путанице переходов.
Спустя еще некоторое время Гена наконец обратил внимание на следы, остающиеся в пыли. За два часа бесплодного брожения никому так и не пришло в голову, что эти следы – отличный способ определить, в каком коридоре уже были, а в каком еще нет.
К обиде телохранителя, Колобков его не только не похвалил за умную мысль, но даже отругал. Отругал, что он не догадался раньше, заставив всех целую вечность бродить кругами. Да и пользы от этой догадки теперь гораздо меньше – в большинстве коридоров успели остаться отпечатки семи ног, двух лап и одной деревяшки. В некоторых – даже несколько комплектов.
Но это все же помогло. По крайней мере теперь легче выбирать направление. Если в одном коридоре следы есть, а в другом нет – надо без раздумий следовать в тот, в котором чисто. Вот если следы есть в обоих коридорах… тогда потруднее.
Поворот налево. Направо. Налево. Направо. Направо. Направо. Прямо. Налево. Налево. Прямо. Прямо. Прямо. Прямо. Прямо.
– Какой длиннющий коридор… – проворчал Колобков, устало пыхтя в такт шагам. – Мы тут точно раньше не были.
– Сколько нам еще идти?! – простонал валящийся с ног Чертанов.
– Думаю, минут пять…
Он почти угадал. На исходе шестой минуты коридор закончился дверью. Тяжелой каменной дверью, подвешенной на вертикальном стержне.
Гена навалился на этот монолит, со скрежетом поворачивая его на девяносто градусов. И перед землянами предстало просторное помещение со скошенным потолком. В самом центре – пьедестал, на котором покоится массивный каменный ларец с изображением бычьей головы на крышке.
– Ну наконец‑то нашли… – облегченно выдохнул Колобков.
– Наконец‑то, – кисло присоединился Чертанов.
Колобков подошел к ларцу первым. Сдул толстый слой пыли и громко расчихался.
– Ну, открываю! – объявил он.
– Открывай, папа! – поддержала его дочь.
Колобков осторожно положил руки на крышку. Сглотнул.
– Открываю! – снова произнес он.
На этот раз никто ничего не сказал. Все напряженно смотрят на тяжеленный ларец.
– Волнительно! – признался Колобков, все не решаясь открыть.
– Да открывайте вы, Петр Иваныч! – не выдержал Чертанов.
Колобков кивнул и резко открыл крышку, невольно при этом зажмурившись.
Через несколько секунд он рискнул осторожно приоткрыть правый глаз. Потом левый. Оторопело уставился внутрь… и сдавленным голосом сказал:
– Пусто…
До остальных дошло не сразу. Но потом Света громко ахнула и взбежала по каменным ступеням – поглядеть самой. За ней поднялся и Чертанов.
В ларце действительно оказалось совершенно пусто. Только куча белого порошка.
– Так, – как‑то очень нехорошо произнес Колобков, оглядываясь на Лайана. – Либо все‑таки кто‑то спер, либо хуймяк мне наврал…
– Я не врал, капитан, – совершенно спокойно сказал хумах.
– Значит, все‑таки сперли?
– Нет, папа, не сперли… – потерянно произнесла Света, суя руку в ларец. – Смотри…
Девушка зачерпнула горсть порошка со дна ларца и просеяла его между пальцев. В воздухе повисла снежно‑белая взвесь.
– Светк, не пыли, – поморщился отец. – На что смотреть?
– Вот на это… – просеяла еще горсть порошка Света. – Это порошок извести и рогового вещества, папа…
– И что?
– Это и есть та самая жемчужина…
Колобков недоуменно моргнул и тоже зачерпнул горсть порошка. Внимательно на него посмотрел и признался:
– Ни финты не понимаю. Ее что, какой‑то козел молотком раздолбал? А на хрена?
– Да нет… Господин Лайан, когда вы сказали, эту жемчужину сюда положили?
– Не имею ни малейшего понятия, простите, – дружелюбно ответил хумах. – Но храм был брошен пятьсот миллентумов назад.
– Точная дата нам неважна. Главное, что эту жемчужину сюда положили больше… больше трех тысяч лет назад, папа!
– И что?
– А то, что жемчуг – это не драгоценный камень. Он порождается живым существом. Он состоит из органического вещества. И со временем он… умирает.
– Правда, что ли?!
– Да. Конечно, он живет гораздо дольше человека, но все равно очень недолговечен. Со временем жемчуг теряет блеск, мутнеет, а в конце концов просто рассыпается. За три тысячи лет даже самая гигантская жемчужина превратится… просто в пыль.
Колобков еще раз посмотрел на белый порошок в ларце. Печально вздохнул. А потом беззаботно пожал плечами и сказал:
– Ну и фиг с ним. Пошли домой, что ли?

Глава 18

Уже в начале обратного пути стало ясно, что вернуться на яхту засветло не удастся. Блуждания в лабиринте заняли слишком много времени. К тому же все сильно устали.
Порошок, в который превратилась жемчужина, Колобков зачем‑то прихватил с собой. Пересыпал в целлофановый пакет и бережно упаковал в рюкзак.
– И охота вам всякий мусор с собой таскать, Петр Иваныч… – высказал свое мнение Чертанов.
– Тихо, Серега, ты ничего не понимаешь. Это тебе не мусор, а жемчужная пыль. Пригодится.
– Это просто порошок извести, папа, – сказала Света.
– Жемчужной извести.
– Но она ничем не отличается от обычной.
– Светулик, ты не рубишь фишку, – терпеливо объяснил отец. – Вот возьмем пепел. Он бывает обычный, из костра – и ничего не стоит. А бывает еще и такой пепел, который лежит в урне с табличкой и когда‑то был чьим‑то дедушкой. Возможно, даже знаменитым дедушкой – типа Льва Толстого. Такой пепел уже чего‑то стоит, верно? Вот так и тут.
– И что ты с ним собираешься делать?
– Пока не придумал. Но придумаю. Например, закажу много маленьких коробочек, расфасую и буду торговать сувенирами. Кусочек самой большой жемчужины в мире – звучит?
– Не очень…
– Тогда выдам за волшебный порошок и впарю каким‑нибудь лохам.
– Лучше б мы те статуи при входе забрали… Вот они действительно чего‑то стоят…
– Да я бы их и забрал, кабы у меня грузовик был. С автопогрузчиком. Эх, жалко, мой строительный робот сломался – машина все‑таки зверь была…
Пройдя километров пятнадцать, земляне окончательно выдохлись. Даже Рикардо перебирает лапами вяло, то и дело порываясь опустить толстую задницу на траву. Он достаточно отдохнул, пока остальные бродили по храмовому лабиринту, но теперь ему ужасно хочется спать. Хомяки не большие поклонники активного образа жизни.
– Шабаш, отдыхаем, – скомандовал Колобков. – Помогите спуститься.
После того, как главу экспедиции сняли с гигантского хомяка, пришла пора подумать и о ночлеге. До наступления темноты еще четыре часа – времени более чем достаточно, чтобы разбить лагерь.
Ночи на Эйкре вдвое длиннее земных, звезд и луны нет – тьма такая, что не видно собственных рук. В рюкзаках лежат фонарики, но всего две штуки – земляне рассчитывали вернуться на яхту засветло. Поэтому нужно успеть подготовиться, пока в воздухе горит тепорий.
– Для начала разожжем костер, – с мудрым видом произнес Колобков. – Серега, геть за дровами.
Чертанов, успевший усесться на пятую точку, неохотно поднялся на ноги. К счастью, далеко идти не пришлось – отряд остановился у крохотной липовой рощицы. Ручей тоже под боком. Света уже отправилась наполнять канистры – воды по дороге истратили немало.
– Где спички? – поинтересовался Колобков, хлопая по карманам. – Я зажигалку забыл…
Гена молча протянул свою. Колобков чиркнул. Потом чиркнул еще раз. Потом еще раз. А потом отбросил ее в сторону, тихо ругаясь сквозь зубы. В зажигалке кончился газ.
– Извините, шеф, – виновато пробасил Гена.
– Ничё, бывает. Мы сейчас у Сереги позаимствуем. Серега, у тебя спички есть?!
Чертанов, вернувшийся с хиленькой вязаночкой хвороста, вытащил из кармана коробок. Тот оказался подозрительно легким. Открыв его, Сергей уставился на одинокую спичку.
– Ничё, я и с одной спички разожгу! – пообещал Колобков. – Или нет, давай лучше ты, Геныч, ты лучше умеешь. Серега, отдай… э, ты что делаешь?!
Чертанов чиркнул спичкой о коробок, но даже не успел поднести его к хворосту. Крохотный огонек заколебался на ветру и потух.
– Ох, Серега, ну ты и оболтус… – вздохнул Колобков. – Кто ж так костер‑то разжигает? Чего ты эту спичку держишь, как будто дрочить ее собрался? Еще коробок есть?
– Нету, – равнодушно сказал Чертанов.
– Блин, вы по карманам похлопайте как следует! Должны быть!
Чертанов и Гена добросовестно обшарили все карманы. Но ни спичек, ни зажигалок больше не нашлось.
– Ну, мужики… – пригорюнился Колобков. – Хреновые из вас туристы…
– А сами‑то, Петр Иваныч?..
– Ну и из меня тоже хреновый.
Лайан Кграшан, которого попросили что‑нибудь сделать, сказал, что плохо разбирается в разведении огня. Хумахи не используют его ни для обогрева, ни для приготовления пищи. Вообще ни для чего.
Вернулась Света с канистрами. Узнав, что костра не будет, она расстроилась. Но тут же воспряла духом и объявила, что разведет огонь трением.
Колобков и Чертанов усомнились. Они оба в свое время пытались сделать подобное. Наверное, каждый в детстве экспериментировал с двумя кусками дерева. И каждый в конце концов убеждался, что добыть огонь таким способом весьма проблематично.
Но Света подошла к делу несколько иначе. Она не стала примитивно тереть одной деревяшкой о другую. Вместо этого она нашла подходящую палочку, заострила ее ножом и принялась сверлить ровный кусок коры, вращая палочку между ладонями.
– Понимаешь, пап, дерево очень плохо проводит тепло, – отдуваясь, сказала девушка. – А человек очень сильно ограничен в силе и скорости. Поэтому если просто тереть палку о палку, они нагреваются очень медленно. Всего на один градус в секунду.
– Но ведь все‑таки нагреваются? – спросил Колобков, роясь в рюкзаке.
– Да. Но в то же время и остывают. Они ведь находятся не в вакууме, а в воздухе – а воздух охлаждает. Поэтому так дерево ни за что не загорится. Зато если деревяшку сверлить…
– А какая разница? Сила и скорость ведь такие же остались.
– Верно. Зато изменилась площадь дерева, которую мы нагреваем. Я сверлю очень крохотный участок, поэтому все тепло достается именно ему. К тому же этот участок защищен от воздуха и почти не охлаждается. Поэтому он нагревается гораздо быстрее – почти на двадцать градусов в секунду.
– Ух ты! А сколько нам нужно?
– Дерево загорается при температуре в двести пятьдесят градусов. Сейчас, подождите чуть‑чуть…
Света вращала палочку с бешеной скоростью. На лбу выступил пот, дыхание участилось. От куска коры потянулся первый дымок. Но загораться пока не загорается – на практике дело оказалось куда как сложнее, чем в теории.
– Светулик?.. – робко окликнул ее отец.
– Подожди, пап…
– Светочка, прелесть моя блондинистая…
– Пап, не мешай, я уже почти закончила!
Света ускорила вращение, едва не обдирая кожу. Дым усилился, потемнел – и вот на куске коры показался слабенький язычок пламени! Света торопливо сунула ему свернутую в трубочку бумажку и аккуратно подожгла другой кусок бумаги – большой, скомканный. С него огонь перекинулся на хворост. Начал разгораться костер.
– Ну вот и все… – счастливо выдохнула девушка, смахивая со лба пот. – Пап, ты что‑то хотел?
– Да нет, ничего особенного, – чуть помедлив, ответил отец. – Молодец, Светка. Умница.
На самом деле он хотел сказать, что нашел в рюкзаке запасную зажигалку. Но костер все равно уже разведен – какая теперь разница? Зачем понапрасну портить дочери настроение? Она ведь так старалась.
С ужином возникли определенные затруднения. Продуктов в рюкзаках оказалось не так уж много – в дорогу брали в основном сухой паек. И большую часть уже съели. То немногое, что удалось отыскать, довольно сложно превратить в питательное блюдо.
После недолгого совещания было решено варить на ужин суп. Гена вкопал в землю пару металлических штырей и подвесил над костром походный котелок. Вода начала нагреваться.
– Эх, жалко, у нас супчики кончились… – посетовал Колобков. – Все эти «Магги» с «Роллтонами», конечно, дерьмо собачье – но пожрать с голодухи годится.
– Да, надо было их побольше взять… – согласилась Света.
Все супы быстрого приготовления на «Чайке» давно закончились. Да их и было‑то совсем немного. Камбузом первоначально занималась Матильда Афанасьевна, а она относилась с глубочайшим презрением ко всяким концентратам. При ней на стол ничего подобного не подавалось.
– Ладно, сварим что получится, – решительно заявил Колобков, глядя на закипающую воду. – Что мы, не мужики, что ли? Давайте сюда все, что у кого есть.
Никому из присутствующих готовить суп не доводилось. Зато желания оказалось в достатке. Любопытный нос сунул даже Лайан Кграшан – он успел пошариться по округе, насобирать всяких травок и корешков.
Кроме растений хумаха в суповой котел полетели остатки копченой колбасы, шпроты из початой баночки, пара слегка увядших помидоров, дюжина печенюшек, полдюжины ванильных сухарей, бутерброд с тунцом, четвертка овсяной буханки, баночка черной икры, пятнадцать кубиков рафинада, остатки сливочного масла, мятные леденцы от кашля, полурастаявшая шоколадка, долька чеснока, нераспечатанная упаковка йогурта, размякший банан и одинокая картофелина. Единственная уцелевшая. Все остальные съел Рикардо.
Немного подумав, Колобков кинул в котел и морковку, которую использовал в качестве приманки для хомяка. Все равно Рикардо давно раскусил эту уловку.
– Морковь надо было порезать… – спохватилась Света.
– Да и картоху не мешало бы почистить, – согласился отец. – Серега, достань.
– А чего сразу я?
– Геныч, достань. Серега у нас принцессой заделался.
Рослый телохранитель издал трубный звук носом, вооружился вилкой и аккуратно выловил морковь и картофелину. А потом – помидоры и хлеб. Их чистить не стали, но на кусочки порезали.
– Продолжаем варку адского супчика, – удовлетворенно объявил Колобков, когда все ингредиенты вернулись в котел. – Жалко, Фаньки нет. Ей бы наверняка понравилось.
Чертанов открыл было рот, желая сказать, что в любой момент может вызвать Стефанию обратно… но тут же его закрыл. Вспомнил, что вызвать он может вовсе не Стефанию, а какого‑то неизвестного черта, который отправит их домой. Конечно, не за здорово живешь, а исключительно в обмен на души всех присутствующих.
Суп помешивали по очереди. Вода с каждой минутой все больше мутнела. На поверхность стали подниматься подозрительные комья – совершенно непонятно, чем они были первоначально. Запах тоже пошел какой‑то странный.
Лайан Кграшан на всякий случай отошел подальше, а потом и вовсе принялся закапываться в землю. Чертанов посмотрел на него с завистью и приложил ладонь к губам. Есть ему уже не хотелось.
– Какие все разборчивые стали, – обиделся Колобков. – Не хотите, не ешьте, брезгуны фиговы. А я вот похаваю. И Геныч похавает. Верно, Геныч?
Телохранитель кивнул. Ему доводилось отправлять в желудок кое‑что и похуже. Однажды они с Валерой на шесть дней застряли в горах, вдали от своих. Из снаряжения были только автоматы. Чтобы не умереть с голоду, пришлось охотиться – но с дичью было очень плохо, добыть удалось только пару крыс и ворону. Их и съели.
– Снимаю пробу, шеф, – объявил он, зачерпывая мутную жидкость с плавающими в ней ошметками.
Проглотив это, Гена очень осторожно положил ложку на землю. Посидел. Подумал. И понемногу начал понимать, что воронятина и крысятина – это еще очень даже ничего…
Колобков тоже попробовал. Задумчиво утер бульон с губ. И произнес, обращаясь в пустоту:
– Нажористый супец получился, однако… Первый раз я с одной ложки наелся…
На поверхность всплыл очередной комок мутно‑бежевого цвета. Загустевшее варево пошло пузырями. Из глубин котла послышался странный звук – словно приглушенное урчание.
– По‑моему, в этом супе зарождается новая жизнь… – сглотнула Света, брезгливо зажимая нос.
В конце концов булькающее месиво приобрело плотность и структуру хорошего клейстера. Есть его так никто и не осмелился. Котел отнесли подальше от лагеря и забросали землей. А Лайан Кграшан даже прочитал над ним наговор, отпугивающий злых духов.
Оставшиеся без ужина земляне утолили голод остатками бутербродов и стали устраиваться на ночлег. Ночевать в степи первоначально не планировалось, поэтому спальных принадлежностей с собой не захватили. Но климат в этих местах теплый – спать можно и на открытом воздухе. На траве расстелили покрывала, захваченные на всякий пожарный, и Колобков скомандовал отбой.
Проснулись, как обычно, за несколько часов до наступления светлого времени суток. Но еще некоторое время лежали неподвижно, не испытывая особого желания бродить в этой кромешной мгле.
– Кто‑нибудь уже проснулся? – наконец прозвучало в воздухе. В этой тишине и темноте Колобкову стало скучно.
– Давно уже, шеф, – откликнулся Гена.
– И я тоже, – присоединилась Света.
– Ну тогда с добрым утром, – прокряхтел Колобков, чувствуя сильную тяжесть где‑то в области печени. – Знаешь, Светулик, в последнее время на меня что‑то давит… так, это что еще такое?! А ну‑ка быстро слез!
– Прости, капитан, – без тени раскаяния ответил хумах, слезая с объемистого живота Колобкова. – В конце ночи земля становится холодной. На тебе сидеть мягче и теплее.
– Ну ты вконец охамел, хуймяк! – возмутился Колобков. – Совсем страх потерял! Я вообще думаю, что слово «хам» произошло от слова «хамяк». Или наоборот, слово «хамяк» от слова «хам».
– Пап, «хомяк» пишется через «о», – не замедлила поправить его Света.
– Ну и что с того? Все равно теория заслуживает внимания. Филологам следует заинтересоваться, – проворчал Колобков, на ощупь пристегивая деревянную ногу. – Ладно, мужики, все, хорош валяться, подъем!
Урча по‑медвежьи, Гена поднялся на ноги и включил фонарик. Луч света разрезал темноту, выхватив из нее две человеческие и две нечеловеческие фигуры.
– Где Сергей? – пробасил телохранитель, водя фонариком вокруг себя.
– А что, нету? – удивился Колобков, приподнимаясь на локте. – Серега, ау! Ты куда заховался? Серега‑а‑а‑а‑а!!! Ком цу мир!
А Чертанов просто отлучился в туалет. Услышав вопли шефа, он вздрогнул и окончательно решил – по возвращении домой надо искать другую работу. На этой он точно когда‑нибудь свихнется.
С помощью Гены Света снова развела костер. Все тем же трением. Правда, сегодня возиться пришлось гораздо дольше. Отец, глядя на это, крякнул и подумал, что надо было все‑таки рассказать о найденной зажигалке.
Опрометчиво изгнанный вчера котелок был возвращен в лоно семьи. Его вымыли, вычистили, наполнили водой и снова подвесили над костром. Света достала из рюкзака одноразовые пакетики чая.
– А где сахар? – поинтересовался Колобков, осторожно беря горячую кружку.
– Ты его вчера в суп положил, папа.
– Что, весь?!
– Весь.
– Итить… Это я погорячился, конечно… Что, неужели ни кусочка не осталось?
– Один остался.
– Отлично. И где он?
– Я его пью, – спокойно ответила Света, прихлебывая чай.
– А отцу?.. – грустно спросил Колобков, заглядывая дочери в глаза. – Эх, Светулик… Родного отца‑инвалида без сладкого чая оставила… Вот от кого‑кого, а от тебя я такого не ожидал.
– Пап, прекрати дурачиться.
– Да кто дурачится‑то, кто дурачится?
– Ты.
– Ну да. А что, нельзя?
– Нельзя.
– Ну простите меня, ради бога, дорогая и уважаемая Светлана Петровна! – издевательски поклонился Колобков. – Простите, что я, такой‑сякой, осмелился попросить у вас маленький кусочек рафинаду!
– Капитан, а не захочешь ли ты подсластить свой напиток сладким корешком? – подал голос Лайан Кграшан.
Колобков замолчал и задумался. Потом пожал плечами и разломил предложенное растение. Изнутри оно действительно оказалось очень липким и сладким – почти как сахарный тростник. Тягучий сок, похожий на патоку, придал чаю вполне пристойный вкус.
– Вообще‑то, несладкий я больше люблю, – добродушно сказал Колобков, опорожнив кружку. – Но и так тоже ничего.
Отряд выступил в путь сразу же с загоранием тепория. Скарб упаковали в рюкзаки, на тлеющие угли плеснули воды, главу экспедиции взгромоздили на гигантского хомяка.
Сегодня дорога идет веселее. Колобков, уже успевший позабыть про неудачу с жемчужиной, фальшиво насвистывает песенку.
Причем постоянно сбивается с «Все могут короли» на «Три танкиста».
– До Древограда еще далеко? – спросил Чертанов.
– Если идти так, как идем сейчас, будем там через четверть дня, – ответил Лайан.
– То есть через шесть часов… А у меня ноги со вчерашнего вареные…
– Спортом заниматься надо, Серега, спортом! – бодро произнес Колобков. – Геныч со Светкой же не жалуются. Один ты скулишь.
– А кое‑кто вообще едет верхом…
– Я инвалид, если забыл, – демонстративно тряхнул ногой Колобков. – А у тебя какое оправдание?
Поставив на место Чертанова, Колобков в очередной раз достал из‑за пазухи хриспандровую иголку на нитке. Та, как и положено, указывает на север. Точнее, в ту сторону, которую приходится считать севером за отсутствием другого наименования.
Хотя мохнатому проводнику никакой компас и не нужен. Лайан Кграшан идет уверенно, словно ведомый линией на земле. Лишь время от времени на мгновение замирает столбиком, поводит усами – и снова вперед.
Но понемногу он начал замедлять шаг. Все чаще оборачиваться. В больших глазах явственно отражается тревога.
– Что‑то не так, господин Лайан? – забеспокоилась Света.
– Да, кое‑что не так, – медленно ответил хумах. – Нас кое‑кто догоняет.
Колобков натянул поводья, останавливая Рикардо. Гена и Чертанов тоже остановились.
– Вы слышите? – спросил Лайан.
Все послушно прислушались непонятно к чему. Почти целую минуту кругом царила тишина – только степной ковыль чуть слышно шуршит на ветру.
– Ни черта не слышу, – наконец нарушил молчание Колобков.
– И я тоже, – присоединилась Света.
Гена только кивнул.
– А видите? – указал вдаль хумах.
Теперь пришло время всматриваться. Но на сей раз все действительно кое‑что увидели. Облако. Белое облако, стелющееся далеко позади.
И прямо на глазах увеличивающееся.
– Это что? – недоуменно спросил Колобков.
– Мне кажется, или правда пахнет дымом? – принюхалась к воздуху Света.
У Чертанова отвисла челюсть. Он первым догадался, что это такое.
– Степной пожар… – слабым голосом произнес он.
– Да, думаю, так, – совершенно спокойно кивнул Лайан. – Наверное, мы недостаточно хорошо потушили костер. Ветер отнес огонь в сторону травы.
– И теперь он нас догоняет! – в ужасе воскликнула Света.
– Догоняет, – все с тем же спокойствием согласился хумах. – Ветер дует в нашу сторону. Довольно сильный ветер. А трава очень сухая.
– А? У? – по привычке повернулся к напарнику Гена, но тут же вспомнил, что Валера остался на «Чайке». Тогда телохранитель наморщил лоб, ища решение самостоятельно.
Ища – и не находя. Как можно бороться со степным пожаром? Как остановить огненную стену, несущуюся со страшной скоростью? Воды с собой всего одна канистра – а здесь может не хватить и пожарной машины.
Убежать? Об этом нечего и думать. Степной пожар движется со скоростью ветра. А он хоть и несильный, но все же обеспечивает огню пятнадцать, а то и все двадцать километров в час. Сколько времени удастся бежать с такой скоростью, прежде чем свалишься от усталости? До Древограда и моря еще километров тридцать…
– Ы! – тревожно воскликнул Гена.
– В точку, Геныч… – подтвердил осунувшийся Колобков. – Пипец, похоже…
– Не стоит беспокоиться раньше времени, – деловито сказал Лайан. – В наших землях подобное не редкость. Мы умеем с этим справляться.
– Норы, что ли, роете?!
– Нет, капитан. Мы копаем быстро, но все же не настолько. К тому же в норе во время пожара очень легко задохнуться. Я планирую другое.
– Тогда чего ты треплешься?! Давай, делай быстрее!
– Конечно, капитан. Но мне потребуется ваша помощь. Для начала нужно заняться прополкой. Я буду очень признателен, если вы очистите от травы как можно большую площадь.
Никто не стал спрашивать, зачем это нужно. Дымовая завеса с каждой минутой все ближе. Сквозь белесые клубы уже проглядывают языки пламени. Колобков первым подал пример, кубарем скатившись со спины хомяка и принявшись остервенело выдирать сухую траву. К нему тут же присоединились Гена и Чертанов. А Свете даже удалось каким‑то образом объяснить задачу Рикардо – тот начал пожирать ковыль со скоростью газонокосилки.
– Не получится! – отчаянно выкрикнула Света, не переставая полоть траву. – Мы не успеем сделать по‑настоящему большой круг! Вокруг образуется огненное кольцо, и мы задохнемся в дыму!
– Я планирую другое, – спокойно ответил Лайан. – Не волнуйтесь. Продолжайте.
Примерно за четверть часа образовался пятачок голой земли метров пяти‑шести в диаметре. Все вырванное хумах велел складывать в одной стороне – той, с которой приближается огонь. Теперь там высится небольшой травянистый вал.
– Мне нужно средство для разведения огня, – попросил Лайан.
– Держи! – сунул ему зажигалку Колобков.
– Отойдите, пожалуйста, подальше, – мягко произнес хумах, с любопытством рассматривая пластмассовый прямоугольник.
Почти две минуты он стоял неподвижно, взирая на разрастающуюся стену огня. Земляне за его спиной сгрудились в кучку, наперебой издавая разные звуки. Колобков требовал немедленно прекратить заниматься ерундой и начать работать. Света что‑то нервно бормотала. Гена утробно гудел, прикрывая шефа с дочерью собственным телом. А Чертанов вообще уселся на корточки, обхватил голову руками и принялся раскачиваться взад‑вперед, издавая монотонный воющий звук.
Что же до Рикардо, то он впал в какое‑то болезненное оцепенение. Ревущее пламя и все усиливающийся запах дыма странным образом заворожили его – гигантский хомяк улегся на живот и мелко задрожал. Белая шерсть поднялась дыбом.
Лайан Кграшан поднял лапку повыше, оценивая силу и направление ветра. Подождав еще немного, он умудренно кивнул и чиркнул колесиком зажигалки.
А потом поджег траву.
Сухой ковыль вспыхнул в одно мгновение. Пламя стремительно охватило травянистый вал, насыпанный землянами, а затем перекинулось на траву, растущую вокруг. Спустя несколько секунд оно ринулось во все стороны, жадно пожирая степную растительность. За ним осталась черная земля без единой травинки.
Света громко закашлялась. Все вокруг окутало дымом. Впереди образовалась огненная дуга. Но ненадолго – очень скоро огненная лавина оставила людей в покое, умчавшись в сторону своего гигантского собрата.
Через несколько минут два пламенных потока столкнулись. Грозное и удивительное зрелище – два пылающих великана, борющихся за драгоценную пищу. И победителя в этой битве не будет – оба пожара поглотили на своем пути всю траву, лишив противника всякой возможности передвигаться. Некоторое время они бушевали, слившись в один огромный пламень… а потом начали угасать, теряя силы.
– Потрясающе… – прошептала Света.
– Да, нефигово, – согласился Колобков. – Только я чего‑то не понял – а почему огонь в ту‑то сторону пошел? Ветер же к нам дул, а не от нас.
– Тут все очень просто, капитан, – мягко ответил Лайан Кграшан. – Вблизи большого огня всегда существует встречный ветер. Поэтому я и дожидался правильного момента – если бы я поспешил и зажег траву слишком рано, огонь пошел бы в противоположную сторону и убил бы нас самих.

Глава 19

Возвращение домой было радостным. Хотя и не триумфальным. Жемчужину не нашли, да еще сами чуть не погибли. Когда Зинаида Михайловна увидела дочь и мужа – усталых, голодных, все еще пахнущих дымом – то едва не расплакалась. Она набросилась на обоих с поцелуями, не зная, куда усадить дорогих людей, чем накормить.
– Мама, прекрати!.. – отбивалась дочь.
– Сначала поедим, остальное потом! – заявил муж.
Оля тоже радовалась возвращению экспедиции. Правда, папа и старшая сестра ее не особо волновали. А вот своего драгоценного хомячка она сразу принялась обнимать‑целовать. Рикардо издал громоподобный писк и жадно схрупал сразу две огромные морковки.
Вадик и Гешка обошли отца и сестру по кругу, разглядывая их так, словно желая просверлить дыру. А потом хором объявили:
– А к нам тут негры приехали!
– На кораблях! – добавил уже один Вадик.
Колобков ощутимо напрягся. Ему сразу вспомнились триремы юберийского военного флота. В прошлый раз они едва не отправили «Чайку» ко дну. И хотя Малый Кхагхост и Юберию разделяет почти три тысячи километров, зарекаться ни от чего не стоит…
– Что еще за негры на кораблях? – потребовал ответа он.
– Да не волнуйся, Петя, это просто челноки с соседнего острова, – успокоила его жена, наливая борщ в глубокую тарелку. – Приехали к местным хомякам за шмотками.
Ситуация довольно быстро прояснилась. В Древоград прибыл купеческий корабль из соседней страны – Ара‑ми‑Ллаада. Граница между Ара‑ми‑Ллаадом и землями хумахов проходит по суше, но большая часть торговли идет морем – так удобнее и быстрее.
Ара‑ми‑ллаадцы привезли хумахам свои обычные товары – разного рода металлические изделия, глиняную и стеклянную посуду. Обратно повезут зерно, благовония и самое главное – ткани. Бесценный атолан.
Набив живот, Колобков немедленно отправился выяснять, что к чему. Узнать, как новые события отразятся на нем самом и его здешнем бизнесе.
Грюнлау очень обрадовался появлению Колобкова и еще больше – Чертанова. Без переводчика ему сегодня пришлось туго. Бедного немца с утра не оставляют в покое – его обступили чернокожие купцы, не переставая что‑то недовольно говорить. Грюнлау только и мог, что повторять: «Ich bitte um Verzeihung! Ich bitte um Verzeihung!»
– Jetzt reicht’s aber! – наконец выкрикнул он, расталкивая опостылевших негров. – Петер, я очень рад тебе, помочь мне, помочь сейчас!
– Сейчас разберемся, Гюнтер! – пообещал Колобков. – Але, мужики, что за дела? Серега, ну‑ка, переведи мне, чего они базарят.
Чертанов, лениво жуя финик, принялся расспрашивать ара‑ми‑ллаадцев о причинах их недовольства. И быстро выяснил, что те недовольны неожиданно возникшей конкуренцией.
Ара‑ми‑Ллаад – ближайший сосед Малого Кхагхоста. Сами хумахи редко выбираются за пределы своего острова. И потому почти вся торговля с внешним миром идет именно через ара‑ми‑ллаадских купцов. Те приезжают, обменивают свои товары на атолан, зерно и прочие продукты – а потом уезжают домой. И уже оттуда бесценный атолан расходится по всему архипелагу. Ара‑ми‑Ллаад – не слишком богатая страна, и немалая часть государственного бюджета зависит от торговли с хумахами.
– Ага, кажется, я понял… – умудренно произнес Колобков. – Теперь понятно, чего они такие обиженные… Ладно, щас как‑нибудь зарамсим проблему. Зинулик, накрывай поляну, у нас гости!
Однако ара‑ми‑ллаадцы оказались настроены крайне недружелюбно. За стол они идти наотрез отказались. И вообще посматривали на «Чайку» с крайним подозрением – таких кораблей в этих краях раньше не видели.
– Несговорчивые какие! – посетовал Колобков, когда Чертанов перевел ему очередную реплику. – Как их зовут‑то хоть? Вот ты, лоснящийся, тебя как зовут?
– Дабумбал, – угрюмо ответил спрошенный купец.
– А тебя?
– Дабумбал, – ответил второй.
– Что, тезки, что ли? А тебя как зовут?
– Дабумбал.
– Серега, ты ничего не путаешь? Может, они чего другое говорят, а не имена?
– Нет, все правильно, – холодно сообщил через переводчика купеческий старшина. – Нас всех зовут Дабумбал.
– Как это? – ошарашенно заморгал Колобков. – Вы что, клоны?
– В нашей стране каждого мужчину зовут Дабумбал, а женщину – Зехмира.
– Чего‑то я не догоняю… А смысл?
– Все очень просто. Когда Смерть придет за мной, то будет искать человека по имени Дабумбал. Она придет в мою страну и спросит – где живет Дабумбал? А ей ответят – везде. В том доме живет Дабумбал. И в этом доме живет Дабумбал. В богатом дворце живет Дабумбал. И в бедной лачуге живет Дабумбал. Я Дабумбал. Он Дабумбал. Мы все – Дабумбалы. Смерть поищет‑поищет, но так и не найдет нужного ей человека – ведь всех зовут одинаково. Поэтому она не сможет меня забрать. И никого другого не сможет.
– И это что, работает? – хмыкнул Колобков.
– Нет.
– Тогда какой смысл?
– Не задавайте глупых вопросов.
Дабумбалы оказались большими упрямцами и любителями качать права. Купцы других стран не проявляют особого интереса к хумахам, и Ара‑ми‑Ллаад давно привык считать этот сладкий пирог своей личной собственностью. А тут вдруг какие‑то белые обезьяны появляются неизвестно откуда и начинают своевольничать.
Сначала они еще терпели, дожидаясь, пока земляне уберутся восвояси. Но вскоре обнаружился другой неприятный эффект конкуренции. Возникли непредвиденные осложнения в торговле с хумахами.
– Все как обычно, да? – говорил один из Дабумбалов, показывая большеглазому хумаху маленький серп. – Отличный острый серп, из хорошей бронзы. Хорошо для жатвы. Взамен – два мешка орехов, да?
– Это слишком много орехов! – неожиданно заявил хумах.
– Что?.. Как это – слишком много? Всегда же было по два мешка за серп!
– А теперь так не будет. Теперь только один мешок.
– Почему?!
– Цены изменились. Эти белые люди платят больше, чем вы. Теперь вы тоже будете платить столько же. Или уходите.
Другой Дабумбал торговался за партию розового масла:
– Шесть стеклянных чашек – хороших, новых, из чистого стекла. Набор. Взамен – два раза наполнить лучшим розовым маслом, идет?
– Нет. Только один раз наполнить. Два раза – слишком много.
– Но всегда же было два!
– А теперь будет один.
Третий Дабумбал безуспешно пытался приобрести партию тканей. И получал в ответ только качания головой и равнодушные сообщения:
– Атолан кончился. Совсем кончился. Все скупили белые купцы. Приходи в следующем сезоне.
На самом деле атолан вовсе не кончился, и Дабумбалы очень быстро это выяснили. Уличенные во вранье хумахи мгновенно признали свою ошибку. Атолан вовсе не кончился, нет. Просто платить теперь за него ара‑ми‑ллаадцы будут вдвое больше, чем раньше. И за все остальное тоже. Ведь белые люди платят столько – почему же черные не должны?
Купцы схватились за голову. Проклятые чужаки сбили им все цены. Конечно, скоро их странный корабль отсюда уплывет, и Ара‑ми‑Ллаад постепенно вернет все к прежнему состоянию. Хумахи начнут торговать по прежним тарифам, никуда не денутся. Им некому больше сбывать свой атолан, у Дабумбалов здесь полная монополия.
Если, конечно, хумахи не решат попридержать товар. Они ведь не слишком‑то зависят от внешней торговли. Вся эта посуда и инструменты для них – вовсе не предметы первой необходимости. Прекратится обмен – ничего страшного, обойдутся. А вот купцы Ара‑ми‑Ллаада понесут весьма серьезные убытки…
Впрочем, убытки теперь будут в любом случае. «Чайка» подложила Дабумбалам здоровенную свинью.
Скандал разразился уже под вечер. Колобков и остальные с аппетитом ужинали в кают‑компании, когда с пристани послышались гневные возгласы. Проковылявший внутрь Угрюмченко сообщил, что там собралась целая толпа негров. Судя по тому, что в руках у них палки и камни – настроены недружелюбно.
Колобков раздраженно бросил на стол салфетку. Прищелкнул пальцами, подзывая Гену и Валеру. Те немедленно прекратили есть и схватились за оружие. Грюнлау тоже поднялся, поправляя штык‑нож.
Выйдя на палубу, капитан некоторое время невозмутимо разглядывал вопящих на берегу Дабумбалов. А потом начал говорить. Очень‑очень тихо, не слыша даже сам себя за этими криками. Постепенно ара‑ми‑ллаадцы стали замолкать – любопытно же, что там говорит этот одноногий толстяк с омерзительной белой кожей.
Колобков, именно этого и добивавшийся, удовлетворенно кивнул. Он хлопнул Чертанова по плечу и велел:
– Давай, Серега, спроси у черножопых, чего они тут митингуют. Если собирают на памятник Нельсону Манделе, то рублей двадцать отстегну, я не жадный.
Чертанов спросил. Дабумбалы пошептались, а потом вытолкнули вперед своего старшину. Тот поднял повыше увесистую палку с бронзовым набалдашником и выкрикнул:
– Белые, уходите домой! Здесь наша территория! Здесь мы торгуем! Уходите!
Чертанов перевел это Колобкову.
– Еще раз – чего он сказал, Серега? – переспросил тот, ковыряя в ухе. – У меня что‑то со слухом случилось.
– Он сказал…
– Да нет, тебя‑то я хорошо расслышал. Ты его самого переспроси. Спроси – уверен ли он в своих словах? Не хочет ли, часом, их назад взять?
Чертанов спросил. Старшина Дабумбал покрутил над головой посохом и заявил, что совершенно уверен и назад ничего не возьмет. Пусть проклятые белые убираются, иначе ара‑ми‑ллаадцы прогонят их силой. Или вообще убьют.
– Так… – вздохнул Колобков, выслушав перевод. – Ладно… Серега, переводи, что я скажу.
Чертанов навострил уши. Колобков же набрал в грудь побольше воздуха, сложил руки в оскорбительную фигуру и отчетливо произнес:
– Подите на [цензура], черножопые уроды!
– Мы будем очень признательны, если вы сочтете возможным удалиться, почтенные господа, – невозмутимо перевел Чертанов.
– А если не [цензура] по‑хорошему, будем вас больно [цензура]!
– В случае, если нам не удастся прийти к компромиссу, мы будем вынуждены применить силовые методы.
Дабумбалы громко зашептались. Они не поняли некоторых слов, произнесенных Чертановым, но прекрасной иллюстрацией к ним послужили тон и жесты Колобкова. На лоснящихся черных лицах начал проступать праведный гнев.
Хотя он там и до этого был.
– Побьют нас, Петр Иваныч, – вздохнул Чертанов.
Колобков только хмыкнул, потирая подбородок. При других условиях он, конечно, не полез бы на рожон. Но в данном случае причин для беспокойства нет.
За день Колобков успел собрать неплохой пакет информации – в основном от дружелюбно настроенных хумахов. Те охотно рассказали, что корабль ара‑ми‑ллаадских купцов – это просто зерновая баржа. Вооружения на борту нет. Вся команда – вот она, стоит на берегу, размахивает палками. Два десятка человек, из них четверо – купцы, десяток – матросы и шестеро – стражники.
Этого более чем достаточно, чтобы отгонять мелких воришек‑хумахов. Но сладить с вооруженными до зубов Геной и Валерой будет потруднее. Плюс еще и Гюнтер Грюнлау с его дедушкой. Да и мудрецы, если их растревожить, могут устроить некислый фейерверк.
Теперь осталось только объяснить это Дабумбалам.
Объяснить им это оказалось как раз нелегко. Посовещавшись, Дабумбалы начали швырять в «Чайку» камни. Зинаида Михайловна поспешила увести детей с палубы, а Фабьев принялся матюкаться, глядя, как проклятые черномазые портят его судно.
– Иваныч, давай в следующий раз яхту пулеметом оборудуем! – в сердцах предложил он.
– Да кто ж с тобой спорит, давай… – флегматично кивнул Колобков. – Только когда он будет – следующий раз?..
Увесистый камень просвистел буквально в миллиметре от его щеки. Колобков вздрогнул и невольно втянул голову в плечи. Чертанов, уже довольно давно переместившийся за широкую спину шефа, злорадно улыбнулся.
Булыжники у Дабумбалов стали заканчиваться. Гомоня все громче, они оставили в покое метательные орудия и начали примериваться, как бы им забраться на палубу.
– Мужики, сваливайте по‑хорошему, а? – жалобно попросил Колобков. – А то как бы хуже не стало…
Ответом ему стал визжащий и вопящий Дабумбал, с ловкостью обезьяны влезший по швартовному тросу. Попав на палубу, он принялся визжать еще сильнее – его встретили дружные кулаки Гены и Валеры. Рослые телохранители с легкостью угомонили незадачливого абордажника и вышвырнули его за борт.
Остальные Дабумбалы немного поскучнели. Трап на «Чайке» поднят. Расстояние между пирсом и бортом судна слишком велико, чтобы просто перепрыгнуть. Влезть из воды по гладкому борту не представляется возможным.
Единственный путь – швартовный трос. Но этим путем может подниматься только один человек одновременно. И каждого поднявшегося ожидают двое здоровенных детин в черных костюмах.
– А что здесь происходит? – послышался дрожащий старческий голос.
Колобков обернулся и расплылся в зловредной улыбочке. На палубу поднялись три мудреца.
– Эй, деды! – крикнул Колобков. – Видите вон тех ниггеров? Это они ваши башню сперли!
– Что‑о‑о‑о‑о?! – хором заблажили все трое.
Дабумбалы, не понимающие ни слова, примолкли, озадаченно глядя на странных стариков.
– Да как вы посмели?! – выкрикнул Мельхиор, выхватывая из‑за уха мгновенно удлинившуюся и‑визу.
– Мы покараем вас беспощадно! – прокаркал Бальтазар, выставляя вперед руки с накрашенными ногтями.
– Да, покараем! – часто закивал Каспар. – Я вас сейчас… сейчас… Я превращу вас… превращу вас… ох, мне ничего не приходит в голову…
Дабумбалы переглянулись. Купеческий старшина пожал плечами и резко махнул рукой. На трех мудрецов обрушился град камней – во время паузы ара‑ми‑ллаадцы старательно пополняли боезапас.
– Что такое?! – возопил Бальтазар, прикрываясь руками. – Что происходит?!
– А это весело! – обрадовался Мельхиор, с бешеной скоростью крутя в воздухе и‑визой.
Колобков присвистнул. Реакция старого йога оказалась изумительной – он умудрился отбить все камни до единого. Снаряды полетели обратно в Дабумбалов – над пристанью разнеслись болезненные крики и ругань.
– Вот так‑то! – гордо подбоченился Каспар. – Не стоит недооценивать Трех Мудрецов! Мы вас сейчас… хррр‑пс‑пс‑пс…
– Я сделаю вам освежающую клизму! – пообещал Бальтазар.
– А я сниму трусы! – радостно объявил Мельхиор.
Колобков за их спинами недобро улыбнулся, примерился палкой… и с силой хрястнул Каспара по голове. Тот прекратил храпеть, недоуменно моргнул и спросил:
– А что здесь происходит? Что я тут делаю?
– Дед, ты только что собирался превратить вон тех черных в лягушек, – охотно подсказал ему Колобков.
– Ладно… – проявил покладистость Каспар, выбрасывая вперед руки.
Как обычно, у него все получилось наперекосяк. Трансформирующая волна хлынула по пристани бурным потоком – невидимая, неощутимая, но очень действенная. Однако ни один из Дабумбалов ни во что не превратился.
– Черт… – цыкнул языком Колобков.
Купеческий старшина открыл рот, чтобы скомандовать новый залп. Но изо рта у него вырвался странный звук:
– Куаак!..
Дабумбал резко закрыл рот и испуганно прижал ладонь к губам. Товарищи уставились на него в недоумении. Другой купец положил старшине руку на плечо и участливо спросил:
– Бреке‑ке‑к?..
Теперь и этот в ужасе смолк. Один за другим Дабумбалы пытаются что‑то сказать – и изо всех ртов доносится только лягушачье кваканье. В глазах несчастных заплескался страх, они начали пятиться от жуткого железного корабля.
– Квак!.. – вырвалось из чьего‑то горла.
Это словно послужило командой. Не сговариваясь, Дабумбалы развернулись и кинулись наутек.
– Все‑таки кое‑что получилось… – удовлетворенно подытожил Колобков. – Молодец, дед.
– А?.. – непонимающе уставился на него Каспар. – Ты кто такой?

Глава 20

Перепуганные Дабумбалы убрались из Малого Кхагхоста в тот же день. Их корабль отчалил от пристани, загруженный едва ли на четверть. Колобков радостно потирал руки, мысленно подсчитывая барыши.
Однако уже через два дня выяснилось, что радоваться рано. Дабумбалы уплыли недалеко. Они перебрались через пролив, отделяющий Малый Кхагхост от одной из провинций Ара‑ми‑Ллаада, и тут же бросились с жалобой к губернатору. Тот выслушал кваканье почтенных купцов со всем вниманием…
Об этом землянам рассказал рыбак, привезший в Древоград свежую рыбу. Такой же Дабумбал, как и остальные ара‑ми‑ллаадцы. Тоже обеспокоенный по поводу того, что хумахи неожиданно задрали цены. Он с большим злорадством поведал, что разъяренный губернатор решил как следует наказать обнаглевших грызунов. Через несколько дней здесь будет пятитысячное войско – и тогда уж мало никому не покажется. Хумахи узнают, как издеваться над добрыми ара‑ми‑ллаадскими купцами.
Судя по рассказу рыбака, о «Чайке» и ее участии в произошедшем Дабумбалы почти не обмолвились. Так, упомянули вскользь о каких‑то иноземцах, но не более того. И у губернатора сложилось впечатление, что это именно хумахи наслали на бедных купцов проклятие кваканья. И цены, конечно, они задрали тоже по собственной инициативе.
– Не очень хорошо получилось, – невозмутимо произнес Лайан Кграшан, узнав эти новости.
– Да уж… – не мог не согласиться Колобков. – Что думаете с этим делать, хуймяки? Нычиться будете?
– Свод Тарэшатт учит нас тщетности попыток избегнуть опасностей. Заройся от проблем хоть на стохматомовую глубину – они именно там и будут тебя подстерегать.
– Глубоко. Значит, оборону организуете?
– Да. И мы будем очень благодарны тебе, капитан, если ты сочтешь возможным оказать нам посильную помощь.
Колобков задумчиво выпятил подбородок. В нем начали борьбу два противоположных чувства. С одной стороны, ввязываться в конфликт неохота. У него тут жена, дети и Чертанов… впрочем, его не жалко. Не сняться ли, пока есть возможность, с якоря, да не убраться ли подобру‑поздорову? Благо все дела здесь уже закончены, трюм загружен атоланом под завязку, ничего интересного у хумахов больше нет…
А с другой стороны – приятно же, когда целый народ в тебе нуждается. И совесть слегка подвякивает – по сути, сам ведь всю эту кашу и заварил. Не приди сюда «Чайка», не начни Колобков платить вдвое больше нормальных цен – ничего бы и не случилось.
Кстати, когда Колобков узнал, что все это время мог платить вдвое меньше, его тут же принялась душить жаба. Сгоряча он даже хотел пересмотреть все заключенные сделки и потребовать новых условий, но этот порыв мгновенно прошел. Сделка есть сделка. Сам лоханулся, сам и виноват.
– А у вас оружие‑то хоть какое‑нибудь есть? – с сомнением осмотрел невысокого грызуна Колобков. – Вы как отбиваться‑то хоть планируете?
– У нас есть свои способы, – спокойно ответил Лайан Кграшан.
– Ладно, тогда давайте организовывать бригаду самообороны… Геныч, Валерыч, геть со мной! Надо пособить мужикам, а то некрасиво получается…
Древоград – ворота Малого Кхагхоста. Приграничная зона. Восемьдесят процентов общения со внешним миром идет именно через эту по сути большую деревню. И теперь из Древограда слышен непрекращающийся барабанный бой.
Земляне и до этого замечали то тут, то там полые древесные стволы, аккуратно уложенные на круглые катки, но до этого не обращали на них внимания. А сейчас у каждого ствола стоит хумах, размеренно постукивая по нему легкими деревянными колотушками. Гудящие звуки исходят от барабанов, сливаются воедино и уносятся вдаль. А где‑то в степи им отвечают другие барабаны, передавая весть все дальше и дальше, разнося ее по всему Малому Кхагхосту.
– Что телеграфируете? – осведомился Колобков.
– «Большая проблема у всех хумахов; нужны вооруженные мужчины», – перевел Лайан Кграшан. – Это сигнал общего военного сбора, капитан.
– Ну у вас тут прямо как в генштабе. И когда ждать подкрепление?
– Хумахи из ближайших поселений появятся здесь уже завтра или послезавтра. Другим идти дольше, они могут задержаться на три, четыре или даже пять дней. Если люди Ара‑ми‑Ллаада придут скоро, некоторые из наших могут не успеть вовремя.
– Слушайте, так ведь это же уже настоящая война… – вдруг дошло до Чертанова.
– Ага, – кивнул Колобков. – Война негров и хуймяков. Ты на кого ставишь, Серега?
– Я в этом участвовать не собираюсь!
– В чем? В войне или в споре?
– И в том, и в другом!
– Ссыкло ты, Серега, – разочарованно махнул рукой Колобков. – По жизни ссыклом был. Ну и иди на «Чайку», в каюте запрись и музычку включи колыбельную, чтоб не бояться. Я Василь Василичу приказал, чтоб он, если чего не так пойдет, сразу детей и женщин эвакуировал. Ты кем хочешь считаться – дитем или женщиной?
– Кем угодно, лишь бы не трупом.
Колобков досадливо махнул рукой и направился к собравшимся у гигантского дерева хумахам. Почтенные старейшины встали кругом, двигая хвостами так синхронно, что в пыли нарисовался красивый орнамент. К ним присоединился и Лайан Кграшан – бывалый путешественник пользовался немалым уважением среди сородичей.
– Ну так каков план? – деловито спросил Колобков.
– Мы решили принять вызов, – степенно ответил длинноусый старейшина Кетшан. – Мы дождемся родню и встанем стеной вон на том ровном месте.
– Начало есть. А дальше что?
– Дальше мы дождемся прихода ара‑ми‑ллаадцев и будем медленно отступать, пока они осыпают нас стрелами.
– А вот это меня что‑то не вдохновляет, – заявил Колобков. – Пораженческая какая‑то тактика. Медленно отступать, стоять столбом, пока в тебя стреляют… где смысл? Я его в упор не наблюдаю.
– Не волнуйся, капитан, – мягко произнес Кетшан. – Это хорошая тактика для хумахов. У нас есть два важных преимущества, позволяющие победить, исходя из данных условий.
– Какие преимущества?
– Первое – в том, что мы норные. Мы можем успешно вести подземную войну. И пока часть нас будет отвлекать и заманивать людей, остальные подземными ходами выйдут им в тыл, а потом в ключевой момент пророются на поверхность. Враг будет взят в плотное кольцо и будет вынужден сдаться.
– О‑о… Это неплохо, – был вынужден признать Колобков. – Но как насчет тех, кто будет отвлекать? Их что – в жертву?
– Нет. Здесь сыграет наше второе преимущество. Самый большой секрет Малого Кхагхоста.
– Что за секрет?
– Покажи капитану маджи‑маджи, Селаур.
Пожилой хумах с обрубленным хвостом с улыбкой поднес Колобкову глиняную плошку, наполненную желтоватой кашицей.
– Это что? – машинально сунул туда палец Колобков.
– Маджи‑маджи. Скромная магия хумахов. Волшебная мазь, которую мы делаем из растертых зерен кукурузы, проса и священной воды из реки Руфихгья. Очень хорошая мазь.
– На вкус ничего, – облизнул палец Колобков. – На перловку похоже. А в чем фишка? Я типа сейчас сильным стану, или что?
– Нет, капитан. Ты неправильно употребляешь маджи‑маджи. Это мазь, ее не нужно принимать внутрь. Ей нужно мазаться. Намажься ей с головы до ног – и в течение следующего промежутка от еды до еды камни и стрелы не причинят тебе вред.
Колобков промычал что‑то невнятное, со все возрастающим интересом разглядывая желтоватую кашу. Задумчиво обмакнул туда палец еще раз – и снова его облизал.
– На вкус, кстати, тоже вполне ничего, – повторил он. – А бронежилетный эффект точно присутствует?
– Мы можем показать, если ты не веришь, капитан, – продемонстрировал удлиненные резцы Кетшан.
И они показали. Прямо на глазах у землян молодой хумах тщательно намазался маджи‑маджи, отчего коричневая шерсть стала сально поблескивать. Другие хумахи обступили его кольцом и принялись бросаться камнями и ветками.
Во взгляде Колобкова постепенно начал проявляться скептицизм. Он ожидал, что снаряды будут отскакивать от хумаха. Однако они словно… не попадают. Создается впечатление, что бросающие специально целятся мимо.
– Лажа какая‑то, – наконец высказался Колобков. – Что вы мне тут втюхиваете?
– Попробуй сам, капитан, – с легкой насмешкой произнес обстреливаемый. – Кинь в меня чем хочешь.
– А из волыны шмальнуть можно?
Хумахи его не поняли. Колобков продемонстрировал свои револьверы и вкратце объяснил принцип действия. Показал патроны. Тогда грызуны синхронно закивали, разрешая стрельбу.
– Ладно, сами вызвались… – вздохнул Колобков, прищуривая правый глаз. – Светулик, там Ольки поблизости нет?
– Нет, пап, она Рикардо кормит, – ответила старшая дочь, стоящая у отцовского плеча.
– Тогда разойдитесь‑ка подальше, а то еще срикошетит…
Очень медленно Колобков поднял револьвер на уровень глаз. Прицелился в стоящего столбиком хумаха. Цель мелковата, конечно, но с пяти шагов и слепой не промахнется.
– Точно можно? – в последний раз уточнил Колобков.
– Стреляй, капитан.
И Колобков спустил курок. Револьверы, невесть откуда притащенные тремя мудрецами, оказались доброкачественными – ни сбоя, ни осечки. Пуля с положенным ей грохотом покинула ствол и устремилась точно в усатую морду хумаха.
Но тот так и остался стоять, как стоял. Пуля не отскочила, нет. Она просто ушла в «молоко». Колобков тупо моргнул, не веря, что промахнулся с такого малого расстояния.
– Не расстраивайся, капитан, – мягко произнес Кетшан. – Ты не промахнулся, ты стрелял верно. Но маджи‑маджи – очень хорошая мазь. Маленькие летучие штуки боятся трогать тех, кто ей намазан.
– Так это и от комаров же, наверное, помогает… – задумался Колобков. – Никакого «Фумитокса» не нужно… Хотя «Фумитокс» и так ни хрена не помогает. Вообще дерьмовый аэрозоль.
– От комаров не помогает. Они для этого слишком умные.
– Комары?.. Умные?..
– Я неточно выразился. Они, конечно же, не умные. Но они все‑таки умнее, чем камни, стрелы и твои маленькие свинцовые штучки.
– Пули?
– Да. Комары умнее, чем пули.
– Ну, что пуля – дура, это нам еще Александр Васильевич говорил… – пробормотал Колобков. – Но я не думал, что у них настолько все запущено… Серега! Серега, подь сюды, погляди, какая тут у хуймяков мазь звездатая! Можешь больше под диван не прятаться!
Чертанов, который никуда и не уходил, смерил шефа угрюмым взглядом. Хотя демонстрация возможностей маджи‑маджи действительно прибавила сисадмину уверенности. Если эта мазь и на людей действует так же, как на хумахов, можно и в самом деле несколько расслабиться.
И она подействовала. Загоревшийся Колобков немедленно испытал маджи‑маджи – сначала на Чертанове, а потом и на самом себе. Глядя на то, как эти двое стоят невредимыми под градом камней, к развлечению присоединился и весь экипаж «Чайки». Вадик и Гешка увлеченно принялись швыряться друг в друга всем подряд, не прекращая вопить от восторга.
– Ну звездатая мазь! – восхищенно помотал головой Колобков. – А долго действует?
– Промежуток от еды до еды, капитан, – ответил старейшина Кетшан. – Пока не испарится с меха… или с кожи. В жаркую погоду испаряется быстрее.
– Это часов шесть, значит… или даже меньше. Но все равно зашибись. Слышьте, хуймяки, а вы что ж раньше‑то молчали? Вот этой мази я у вас точно куплю много‑много!
– Прости, капитан, ничего не выйдет.
– Это почему? Жмешься? Не хочешь делиться стратегическим оружием? Это правильно, конечно, но я ж вам теперь друг, а?
– Не в этом дело, капитан. Просто мазь маджи‑маджи не может долго храниться. Магическая сила очень быстро выветривается. Уже на третий день после приготовления мазь становится просто мазью.
– О‑о… А если в холодильник положить?
– Не получится.
– Хреновенько… А может рецепт тогда дашь?
– И из этого тоже ничего не получится, капитан. Во‑первых, для маджи‑маджи годится только вода из священной реки Руфихгья. Во‑вторых, приготовление мази должно сопровождаться особыми заклинаниями.
– Воды я с собой с запасом возьму. А заклинания ты мне на бумажке запишешь.
– Хумахи, готовящие маджи‑маджи, учатся этому больше двух лет, – покачал головой Кетшан. – Заклинание – это не просто нужный порядок слов, капитан. Если бы его мог прочитать любой, волшебниками были бы все.
Колобков поскреб лысину, подыскивая новые аргументы. Но тут его отвлек мягкий шлепок и болезненный вопль. Один из близнецов повалился на землю и заверещал, как подстреленный заяц, держась за грудь. Второй замер с поднятой в замахе рукой.
– Эй, эй, что у вас там?! – недовольно нахмурился Колобков, ковыляя к сыновьям.
– Он в меня камнем швырнул! – плаксиво воскликнул Гешка.
– Так это… ты ж в меня тоже швырял… – озадаченно пробормотал Вадик. – И я в тебя тоже швырял…
– Но больно‑то не было!
Зинаида Михайловна торопливо сдернула с сына майку и заахала, глядя на внушительный кровоподтек. Света пощупала брату грудь, вызвав душераздирающий вопль, и заявила:
– Ребро треснуло.
– Ты, паразит, ты что с братом сотворил?! – отвесил Вадику подзатыльник отец.
– Так мазь же… волшебная… – отупело заморгал тот.
– И то правда. Слышьте, хуймяки, это что за дела?! Уже испарилось?! А фигли так быстро?!
– Нет, еще не испарилось, – потрогал руку Гешки старый хумах. – Все в порядке.
– Тогда чего…
– Покажите мне тот камень, который это сделал.
Булыжник, использованный Вадиком, оказался здесь же. Увесистый, внушительный. Крохотный хумах с трудом приподнял его обеими лапками и с грустью произнес:
– Прости, капитан, мы забыли предупредить. Маджи‑маджи не срабатывает, если снаряды слишком большие и тяжелые. У нас самих не хватает сил, чтобы метать такие тяжести, поэтому мы и упустили из виду, что люди на это способны.
– Ты, оболтус, ты за каким чертом в родного брата такую дуру швырнул?! – снова набросился на Вадика отец. – Ты глянь, какая глыба! А если б в голову попал?! Хана черепушке!
– Как он вообще смог его швырнуть с такой силой?.. – покачала головой Света, рассматривая камень и смущенно ковыряющего землю брата.
– Извините… – мрачно буркнул Вадик, не глядя на остальных.
По счастью, выбранный им камень действительно оказался слишком большим и тяжелым для пятнадцатилетнего подростка. Вадик не смог бросить его достаточно сильно, поэтому Гешка отделался относительно легко.
Но мать, разумеется, немедленно увела обоих близнецов на «Чайку». Гешку – намазать йодом, перебинтовать и дать обезболивающего. Вадика – намылить голову и посадить под арест.
– От детворы избавились, – заключил Колобков, глядя вслед унылым близнецам. – С игрульками покончено, начинаем серьезно. Тащите сюда все имеющееся оружие. И покажите мне, как вы умеете ходить строем.

Глава 21

Прошло еще два дня. Двое эйкрийских суток – это четверо земных. И за этот срок успело произойти многое. В первый день ара‑ми‑ллаадская армия преодолела расстояние до Малого Кхагхоста и встала лагерем на границе. А на следующее утро двинулась дальше – прямо на Древоград. Далеко‑далеко уже видны множество крохотных точек – очень скоро здесь будут пять тысяч отборных бойцов.
Каждого из них зовут Дабумбалом.
Армия хумахов неспешно принялась намазывать на шерсть маджи‑маджи. Уже намазанные разбирают копья и пращи.
Земляне намазались чуть ли не самыми первыми. Еще и прихватили по запасной плошке. Колобков особенно расстарался, на всякий случай нанеся двойной слой маджи‑маджи.
– Характерников не берут ни пуля, ни пика… – приговаривал он, похлопывая себя по щекам.
Попытались намазать и мудрецов – их, естественно, тоже приволокли на передовую. Света некоторое время пыталась объяснить им задачу, но потом махнула рукой.
Впрочем, намазать троицу волшебной мазью тоже не удалось. Они наотрез отказались применять какие‑то подозрительные снадобья. У них нашлись собственные средства обороны. Каспар, например, извлек из колпака целое ведро кефира и принялся лить его на голову.
– Кефир намного лучше всех этих дурацких снадобий! – заявил он, с любовью размазывая по бороде белую гадость. – Он не только полезен для здоровья, но еще и чрезвычайно вкусен! Послушайте меня и все намажьте голову кефиром!
– Но ведь он же не защищает от стрел, – вежливо заметила Света.
– Откуда ты знаешь? Ты пробовала?
– Нет, но…
– Видишь, не пробовала, а уже говоришь. Ты попробуй сначала.
Бальтазар тоже решил защитить голову. Но не кефиром. Вместо этого он напялил тяжелую стальную кирасу.
– Не знала, что кирасу можно надеть на голову… – задумчиво произнесла Света, рассматривая пошатывающегося старца.
– Настоящий волшебник что угодно может надеть на голову! – глухо огрызнулся Бальтазар.
– Но зачем? Разве не удобнее носить кирасу как все?
– Ты подвергаешь сомнению мудрость великого волшебника?! Я лучше знаю, что куда надевать!
Хорошо хоть, Мельхиор на сей раз воздержался от чудачеств. Он просто нашел в траве какую‑то поганку и принялся увлеченно ее жевать.
– Дедушка, что вы едите? – обеспокоенно спросила Света.
– Грибочки! – ехидно сверкнул глазами Мельхиор.
– А они не ядовитые?
– Узнаю, когда доем.
Легионы Ара‑ми‑Ллаада приблизились настолько, что уже стало можно различить отдельных людей. Хумахи тоже принялись строиться в колонны – удивительно невозмутимые, преисполненные какого‑то фаталистского отношения к происходящему.
Впрочем, детей и жен еще вчера отослали прочь из Древограда, а ценное имущество захоронили в глубоких норах. Фатализм фатализмом, но если Дабумбалы начнут побеждать, хумахи мгновенно побросают оружие и исчезнут глубоко под землей, откуда их не выковырнешь. Этот народ очень любит жизнь во всех ее проявлениях.
Приближающиеся солдаты замедлили ход. Ара‑ми‑Ллаад прислал для усмирения наглых грызунов самое мощное свое войско – боевые колесницы, запряженные форораками. Две тысячи тяжелых колесниц, в каждой по два человека – возничий и копьеносец, вооруженный также дальнобойным луком.
Подъехав достаточно близко, колесницы начали стремительно выстраиваться в боевой порядок. Форораки хрипло заклекотали, посматривая друг на друга хищными глазами. У этих гигантских бескрылых птиц бешеный нрав – только позволь сцепиться, будут рвать друг друга до смерти.
Впереди выстроились в линию колесницы первого эшелона. Здесь самые крупные форораки – самые могучие, самые злобные.
За первым эшелоном встала линия второго эшелона. Сюда входят лучшие лучники – умеющие пустить стрелу на тысячу шагов, насквозь пронзить человека в кольчуге.
В самом конце заняли место колесницы резерва. Эти вступят в бой ближе к середине – когда понадобятся свежие силы.
На флангах разместилась тысяча легких колесниц всего с одним всадником – возничий, он же боец. Форораки тут не такие массивные, зато более быстрые. Легкие колесницы будут обходить вражеские фланги, заключать врага в кольцо, а в случае нужды – прикроют основные силы.
Вооруженные до зубов Дабумбалы глядят на противника с нескрываемым презрением. Карлики. Покрытые мехом карлики с жалкими деревянными копьецами. По численности армии примерно равны, но это пять тысяч могучих колесничих бойцов против пяти тысяч хумахов‑землероев…
– Слышь, хуймяк, а вы раньше‑то с этими неграми когда‑нибудь воевали? – осведомился Колобков, с помощью Чертанова забираясь на Рикардо.
– На моей памяти – никогда, – невозмутимо ответил старейшина Кетшан. – Мы мирный народ. Мы растим зерно и овощи, делаем атолан и обмениваемся плодами нашего труда с людьми. За последние сто миллентумов мы ни с кем не воевали.
– Но порох, однако, держали сухим… – хмыкнул Колобков, осматривая армию хумахов с высоты седла.
– Свод Тарэшатт учит нас, что лучше потратить время на выстругивание копья, а потом всю жизнь держать его бездельным, чем не потратить время, но потом умереть, не имея ничего, чтобы защититься.
– Это ты сейчас тост сказал, что ли? – наморщил лоб Колобков.
Рикардо грозно фыркнул, рассматривая тысячи грохочущих колесниц. Его сразу заинтересовали здоровенные форораки – крупные птички, упитанные. Вкусные, должно быть.
Гигантского хомяка тоже намазали маджи‑маджи. Оля самолично прошлась с щеткой, не пропустив ни одного уголка. А потом строго наказала хомячку беречь папу. А папе – беречь хомячка.
Колобков неохотно пообещал.
Сейчас, восседая на огромном звере, похожем на белого медведя, Колобков почувствовал себя Чапаевым. Захотелось взмахнуть шашкой и заорать что‑нибудь жизнеутверждающее. А оглянувшись на выстроившихся позади хумахов, он почувствовал еще и немалую гордость. Как ни крути, а у него под началом целое войско. Пусть Колобков тут и не командует, зато сидит выше всех.
– Я царь хуймяков!.. – загорланил он, вздымая к небу кулак. – Я царь хуймяков!.. Я царь… твою мать, какую же я ересь несу, самому стыдно…
Чертанов, кисло стоящий рядом, закатил глаза. Ему снова захотелось в седло. На спине гигантского хомяка как‑то безопаснее. Но он просился уже трижды, и Колобков ему каждый раз отказывал.
Причем в третий раз – матерно.
– Когда начнем‑то, мужики? – спросил Колобков у хумахов.
– Мы первыми в атаку не пойдем, – добродушно ответил старейшина Кетшан. – Им надо – пусть они и идут. А мы тут постоим.
– А они когда пойдут?
– Да вот сейчас в боевые порядки выстроятся, из луков нас расстреляют – а потом и в атаку пойдут.
– Ну давайте что ли тогда хоть песню споем, пока ждем. Дорогие мои хуймяки, дайте я вас сейчас расцелую, дорогие мои хуймяки, мы еще, мы еще повоюем… Гюнтер, подпевай!
– Als die goldne Abendsonne Sandte ihren letzten Schein… – охотно присоединился Грюнлау.
– Гюнтер, какого хрена ты не то подпеваешь?! – чуть не свалился с хомяка Колобков.
– Zog ein Regiment von… почему не то, Петер? Это есть народный немецкий песня…
– Это есть народный фашистский песня! Не пой ее!
Скрип колесниц окончательно смолк. Последняя заняла свое место в шеренге. Все Дабумбалы до единого подняли короткие луки. Тетивы стали медленно натягиваться…
Хумахи замерли совершенно неподвижно. Ни один не трогается с места. Не шевелятся длинные пушистые хвосты, не дрожат лапки, даже большие влажные глаза – и те словно остекленели.
– Шу‑саааааааа!.. – проревел командир ара‑ми‑ллаадцев, резко взмахивая рукой.
Тысячи тетив запели комариным звоном. Тысячи стрел со свистом устремились в воздух. Дабумбалы торжествующе заревели, предвкушая быструю победу…
…и тут же смолкли. Стрелы вонзились в землю. Все до единой. В цель не попала ни одна. Все хумахи как стояли, так и остались стоять.
Дабумбалы пораженно загудели, рассматривая неподвижную линию вооруженных грызунов. Конечно, они особо и не целились – когда столько мишеней, мудрено не попасть хоть куда‑нибудь. Конечно, многие стрелы должны были пройти мимо.
Но чтобы все?!
– Так, испытание в боевых условиях мазь прошла… – удовлетворенно пробормотал Колобков, на всякий случай нанося на кожу дополнительный слой маджи‑маджи. – Теперь что?
– Теперь мы ждем второго залпа, – ответил Кетшан.
Он как в воду глядел. Справившись с первым удивлением, командир ара‑ми‑ллаадцев яростно закричал, командуя второй залп. Снова тысячи стрел понеслись прямо к хумахам. На сей раз лучники долго и тщательно целились, проводя поправку на ветер, выбирая самые заметные мишени.
На Колобкова нацелились по меньшей мере сто человек.
И снова – ни единого попадания. Многие стрелы прошли буквально на волосок – но ни у кого не осталось даже прорех на одежде.
– Что дальше? – спросил Колобков.
– Думаю, теперь они выстрелят еще раз, – предположил Кетшан. – Но после этого окончательно поймут, что это бесполезно.
И он снова оказался прав. В третий уже раз ара‑ми‑ллаадцы осыпали хумахов градом стрел – и все с тем же результатом.
Луки начали опускаться. Растерянные Дабумбалы принялись переглядываться друг с другом, озираться на командиров. Но те и сами оказались выбитыми из колеи.
Скрипнуло колесо передней колесницы. Один из воинов перехватил покрепче копье. Другой вытянул из‑за пояса тяжелую деревянную палицу.
– Что насчет копий? – осведомился Колобков. – Они их метать не будут?
– Не будут. В Ара‑ми‑Ллааде копья и палицы используют в ближнем бою, луки – в дальнем. Не исключено, конечно, что именно сегодня они решат попробовать новый стиль, но я бы на это не поставил.
Дабумбалы недолго пребывали в нерешительности. Кто‑то из командиров издал громкий возглас. Заревели боевые трубы. Возничие с силой хлестнули поводьями, понукая форораков – огромные хищные птицы зло заклекотали, устремляясь вперед.
Старейшина Кетшан резко взмахнул лапкой. Хумахи перехватили копья наперевес и ринулись навстречу вздымающим пыль колесницам. Колобков засуетился, понукая Рикардо, но тот проявил неожиданное упрямство. Лезть в эту кашу показалось гигантскому хомяку неудачной мыслью.
Что же до остальных землян, то они вообще замешкались где‑то позади. Чертанов благоразумно прикинулся ветошью, Гена с Валерой встали по обе стороны Рикардо с пистолетами наперевес. Гюнтер Грюнлау тоже решил пока что не лезть на рожон.
Тем более, что ему поручили приглядывать за секретным оружием – тремя мудрецами. Колобков велел их выпустить, если положение слишком осложнится. Сразу бросать их в бой не стоит – очень уж рискованное оружие. Мало ли чего они надумают колдануть? Вдруг что‑нибудь такое, что ударит и по врагам, и по своим? С них станется.
Боевые колесницы и хумахи все больше сближаются. Дабумбалы уже свесились с бортов, выцеливая копьями многочисленные живые мишени. Форораки перебирают голенастыми лапами с частотой велосипедных спиц. А вот хумахи бегут как‑то лениво, словно на прогулке…
– Стоим! – вдруг воскликнул старейшина Кетшан, вздымая хвост кверху.
Хумахи резко замедлили ход, а потом и вовсе остановились в какой‑то полусотне метров от надвигающейся стены колесниц.
– Бежим! – приказал Кетшан, первым подавая пример.
Войско Малого Кхагхоста мгновенно развернулось и помчалось в противоположную сторону. Вслед им устремились возмущенные вопли Дабумбалов. Возничие принялись бешено подстегивать форораков, мча быстрее, быстрее, еще быстрее…
И это стало их фатальной ошибкой. Несясь на предельной скорости, они не обратили внимания на довольно подозрительные рытвины и холмики, в изобилии разбросанные по полю. А через несколько секунд земля под ногами разверзлась, принимая в себя несколько сотен передних колесниц.
За ночь хумахи вырыли на поле сложную систему «волчьих ям». Слой земли, оставшийся сверху, без труда удерживал легоньких грызунов, но мгновенно рухнул, когда по нему двинулся строй тяжелых боевых колесниц.
Ара‑ми‑ллаадцы в мгновение ока лишились доброй четверти войска. Правда, ямы хумахов оказались не слишком глубокими – почти все провалившиеся отделались испугом и легкими ушибами. Некоторые получили вывихи или переломы.
Но погибших – ни одного.
Зато теперь между армиями возник ров, кишащий людьми, колесницами и форораками. Последнее оказалось самым худшим – испугавшись, боевые птицы немедленно принялись атаковать всех в пределах досягаемости. Воздух наполнился болезненными криками и руганью возничих, пытающихся усмирить взбунтовавшихся птиц.
А хумахи между тем не теряли времени даром. Легкие, проворные, они ринулись через ров, без труда огибая шевелящиеся людские клубки и выскакивая на другой стороне – прямо перед ошарашенными Дабумбалами.
Более того. Почва позади войска Ара‑ми‑Ллаада тоже вдруг вспучилась. Из нее один за другим принялись выскакивать новые хумахи – резервное войско, прошедшее под землей в тыл врагу. Дабумбалов взяли в плотное кольцо.
Другие хумахи выкопались прямо посреди вражеской армии. Меж колесницами то тут, то там прорываются кротовины – из них высовываются усатые морды, держащие в зубах «самозатачивающиеся» ножи из Порт‑Вариуса. Короткими быстрыми движениями хумахи перерезают постромки и поводья, вонзают ножи в голени фороракам. От боли те впадают в бешенство, перестают подчиняться возничим, нападают на людей.
Какое‑то время Дабумбалы еще пытались сражаться. Ожесточенно тыкали копьями в снующие под ногами фигурки, размахивали вокруг себя палицами. Кое‑кто вновь обратился к ставшим бесполезными лукам.
Под конец командующий армией вскочил на поваленную колесницу и громко завопил, воздевая руки к небесам. Он с силой переломил копье о колено, швырнул тяжелую палицу куда придется… а потом упал на колени и громко зарыдал. Зарыдал от унижения и стыда. Еще никогда в жизни он так не позорился.
Его кто‑то похлопал по плечу. Командир поднял голову… и перед ним предстала усатая морда хумаха. Бывалый солдат заученным движением схватился за рукоять палицы… но тут же сообразил, что сам и вышвырнул ее в припадке ярости.
– А мы хотим поговорить, – дружелюбно произнес Лайан Кграшан, глядя на скорчившегося перед ним человека.
– О чем?.. – с трудом выдавил из себя Дабумбал, косясь на грызуна с недоверием и страхом.
– У нас есть хорошее предложение. Выгодное для тебя, выгодное для нас.
И у него действительно оказалось такое предложение. Предложение сложить оружие и разойтись подобру‑поздорову. Благо жертв в этой кратковременной войне оказалось феноменально мало.
А именно – ни одной. Ни одного погибшего, как с той, так и с другой стороны. Только множество раненых Дабумбалов – да и то больше по вине собственных форораков.
Кряхтя и постанывая, изо рвов принялись выбираться чернокожие воины. Их со всех сторон обступили мохнатые грызуны с одинаково невозмутимыми выражениями морд. Однако наконечники копий нацелены в лица ползущим на четвереньках и животы стоящим на ногах. Под резкое попискивание победителей ара‑ми‑ллаадцы начали бросать на землю собственные копья, палицы, луки.
Колобков широко зевнул, глядя на поле брани с легкой скукой. Все закончилось поразительно быстро. Хумахи оказались на редкость хитрохвостыми грызунами. Помощь землян им вообще не пригодилась – так, чисто моральная поддержка. Если не считать дубовой палицы, просвистевшей в паре метров от Рикардо, в бою экипаж «Чайки» не участвовал.
Что же до трех мудрецов, то они и вовсе не посчитали нужным отреагировать на происходящее. Суетится кто‑то вокруг? Пускай себе суетится. Великие волшебники просто благодушно пили чай, не обращая на битву ни малейшего внимания.
– Мы согласны немножко снизить цены на атолан, – миролюбиво произнес тем временем Кетшан, подойдя к Дабумбалу с другой стороны. – Но мы хотим маленькую контрибуцию за сегодняшнее происшествие.
– Ара‑ми‑Ллаад заплатит за нас выкуп… – неохотно произнес Дабумбал. – За каждого выжившего…
– Значит, хорошо, что мы никого из вас не убили. Хорошо ведь?
– Хорошо…
Про себя Дабумбал подумал, что это и в самом деле очень хорошо. За поражение его, конечно, крепко накажут. Но войско удалось сберечь, поэтому есть надежда, что наказание будет смягчено. А если попробовать еще и выторговать у хумахов выгодные условия сдачи…
С помощью телохранителей Колобков слез с хомяка. Тот тоже всем видом выражал разочарование – даже не дали никого цапнуть. Грустно как‑то.
– Все, собираемся, – решительно махнул рукой Колобков. – Тут нам больше делать нечего.
Сделав несколько шагов по направлению к морю и пришвартованной у пирса «Чайке», бизнесмен споткнулся о неподвижное тело. Устало вздохнув, Колобков потыкал тело палкой и спросил:
– Серега, ты живой?
– Рядовой Чертанов погиб в бою, – послышалось в ответ.
– Серега, харе дурить, подымайся. Тебе просто дубинкой по башке припечатало. Вон шишбан‑то какой здоровенный…
Чертанов неохотно начал подниматься.
– Подумать только, хомяки победили людей… – пробормотал он.
– Не людей, Серега, а негров.
– Ну хорошо хоть так…

Глава 22

Плавание до острова Мозговых Слизняков заняло трое суток. По зрелому размышлению Колобков решил, что «Чайке» нечего делать в территориальных водах Ара‑ми‑Ллаада, поэтому Малый Кхагхост обогнули с другой стороны, сделав немаленькую петлю. Это удлинило путь более чем вдвое.
Остров Мозговых Слизняков. Неприятное название, что и говорить. Здесь не оказалось привычных для людей городов. Даже подземных, как у хумахов. Вместо них… нечто. Нечто вроде гигантского дерева, но совсем не растительного происхождения. Напоминает баньян, только исполинский – с миллионами воздушных корней, похожих на стволы.
И этот великан – живое существо. Матка, порождающая обитателей острова.
Мозговых слизняков.
По громадному чудовищу ползает бесчисленное множество бледно– или темно‑зеленых склизких «лепешек». Медленно‑медленно они перебираются с ветки на ветку, время от времени испуская тончайший писк. При виде людей эти «лепешки» сразу начинают мелко дрожать, извиваться – словно в жадном предвкушении.
Земляне шли очень медленно и осторожно, стараясь держаться подальше от ветвей, устланных мерзкими слизняками. Перед расставанием Лайан Кграшан рассказал, что ни в коем случае нельзя вставать прямо под ветками – твари не замедлят воспользоваться возможностью.
Сейчас‑то мозговые слизняки ведут себя еще относительно цивилизованно – используют в качестве носителей честно купленных рабов. Но раньше они были настоящим бедствием – триста лет назад архипелаг Кромаку был охвачен страшной войной. Люди в конце концов справились с этой заразой, загнали мозговых слизняков обратно на их остров и сожгли дотла всех маток.
Хотя как выяснилось позже – не всех. Одна каким‑то чудом уцелела. А за минувшие три столетия она принесла еще и потомство – сейчас на острове Мозговых Слизняков четыре плодоносящих матки. И все они исправно плодят маленьких чудовищ.
Когда об этом стало известно на островах людей, многие сначала хотели снарядить экспедицию и закончить дело. Но потом все как‑то заглохло. Между Юберией и Эспелдакашем вспыхнула очередная война, среди магов тоже начались раздоры, приведшие к возникновению Красного, Синего и Черного Союзов… Мозговыми слизняками так никто и не занялся.
Однако те решили не повторять прежних ошибок, и на сей раз не стали пытаться захватить архипелаг. Предпочли спокойное существование на родном острове. А потом даже наладили с людьми торговлю.
У мозговых слизняков нашлось, что предложить за человеческих рабов. А поскольку скупали они всех подряд, не глядя на зубы и биографию, нашлось немало охотников поставлять слизнякам «товар». Ара‑ми‑Ллаад первым начал отправлять за море целые корабли с преступниками и бродягами – а за ним потянулись и другие.
И вот теперь по острову бродят целые толпы обритых наголо людей с невыразительными лицами. Никто не разговаривает, не улыбается, глаза пустые и тусклые, затянутые мутной белой пленкой, как при катаракте. Словно не люди, а ходячие мертвецы. А на затылке у каждого – темно‑зеленая пульсирующая лепешка.
– Какая жуть… – прошептала Света, глядя на эту картину. – Как в фильме ужасов…
– В нас нет ничего ужасного, – равнодушно произнес человек, идущий впереди землян.
Света вздрогнула. Она совсем забыла, что их сопровождает проводник из местных. Поскольку людям без сопровождения находиться на этом острове довольно опасно, многие мозговые слизняки подрабатывают гидами для интуристов. Этот тип пообещал, что доставит их прямо к Маммерариане.
Хотя даже не сдвинулся с места, пока ему не заплатили.
– Вам, людям, следовало бы поучиться толерантности, – сухо произнес проводник. Света снова вздрогнула – настолько жутко выглядит, когда мозговой слизняк заставляет своего носителя разговаривать.
– С этим тебе в Лигу сексуальных реформ, – широко зевнул Колобков. – Им и плачься, что не любят, не ценят и не понимают. А по мне так все вы тут просто маленькие чудища.
– Мы не выбираем, какими нам быть, – ответил мозговой слизняк. – Мы питаемся ментальным излучением. Чтобы не умереть с голоду, нам необходимо поглощать мысли. Мы бы охотно использовали животных, но у них совсем мало мыслей, и они совсем простые. Поэтому мы вынужденно используем разумных существ. В этом нет нашей вины.
– А чего ты тогда оправдываешься? Я тебя что, в чем‑то обвиняю?
– Речью – нет. Но я чувствую, о чем вы думаете.
– Эй! – возмутился Колобков, хватаясь за лысину. – Ты же не на мне сидишь! Откуда знаешь?!
– Мы чувствуем ментальное излучение, производимое теми, кто находится достаточно близко. Но чтобы поглотить его, требуется близкий контакт.
Колобков как бы невзначай замедлил ход, увеличивая расстояние между собой и проводником. Однако тот заметил это, и тоже стал шагать медленнее. На равнодушном лице зомби ничего не отразилось, но Свете показалось, что мозговой слизняк смотрит на отца с иронией.
Чертанов тоскливо вздохнул. Разумеется, его тоже притащили на остров – переводчик‑де потребуется. Но на сей раз он не потребовался. У мозговых слизняков нет собственного языка – друг с другом они общаются телепатически. Зато они получают информацию непосредственно из мозга собеседника, поэтому уже через несколько минут начинают свободно говорить на любом языке.
– А вас тут вообще много? – спросил Чертанов, не отрывая взгляда от кишащих на ветвях слизняков.
– Два с половиной миллиона, – равнодушно произнес проводник. – Но у нас молодая матка. В трех остальных – четыре, шесть и семь с половиной миллионов. И еще около миллиона живут вдали от маток, на постоянных носителях.
– А сколько из вас… ну… это… верховые? – осведомился Сергей.
– Примерно пятнадцать процентов. Сейчас с носителями не так хорошо, как раньше. Юберийцы опять повысили цены, эспелдаки снизили поставки, а Же Я вообще разорвали торговое соглашение. Единственная хорошая новость – змеелюди наконец‑то заинтересовались нашими предложениями. Возможно, удастся наладить торговлю с ними.
– А зачем? Они же подводные.
– Нам это безразлично. Мы можем жить и под водой. К тому же у змеелюдей на головах нет растительности. Не нужно брить.
– А что, на волосатых вы паразитировать не можете? – с явным облегчением погладил шевелюру Чертанов.
– Можем. Но неудобно. Мы не можем как следует зацепиться, поэтому соскальзываем и сваливаемся. Приходится выпускать липкую жидкость, чтобы удерживаться, а это негигиенично. Удобнее, когда голова чистая и гладкая.
Колобков на всякий случай натянул панаму на самые уши. Чертанов покосился на него и пожалел, что не захватил головной убор. На острове Мозговых Слизняков концентрация тепория относительно невысокая, климат не такой жаркий, как на большей части архипелага Кромаку. Да еще и шеф нудел над ухом – быстрее, быстрее собирайтесь. Даже кофе допить не дал.
Кроме Колобкова и Чертанова на берег сошли Света, Гена, Гюнтер Грюнлау и Фабьев. Крыло Угрюмченко уже почти зажило, но он все же решил еще пару деньков полежать. Валеру оставили охранять «Чайку». Близнецов Колобковых не отпустила мать, хотя они очень просились – ужасно любопытно своими глазами взглянуть на жутких пожирателей мозгов.
Зябко поежившись, Света подумала, что Вадик с Гешкой не так уж много потеряли, оставшись на яхте.
– Вон тот корень принадлежит выводку Вархиха, – сообщил проводник, заставляя своего человека вскинуть руку. – К нему принадлежит Маммерариана. Идите за мной.
Земляне с подозрением уставились на толстый пульсирующий ствол, усеянный светло‑зелеными «лепешками». Света первой нерешительно шагнула вслед за проводником. Уже за ней неохотно двинулись остальные.
Для человека все мозговые слизняки выглядят совершенно одинаково. Но проводник безошибочно выделил среди них нужного. Безвольная кисть зомби протянулась к стволу и на полминуты замерла, давая крохотному чудищу возможность переползти.
– Это Маммерариана, – объявил проводник, протягивая землянам мозгового слизняка.
Все невольно отшатнулись. Потом Колобков кашлянул в кулак и буркнул:
– Ну, здравствуйте, товарищ мозгоед…
У мозговых слизняков нет глаз, но Чертанову показалось, что Маммерариана сейчас внимательно на них смотрит. Поэтому он на всякий случай шагнул назад.
– Он по‑русски‑то знает? – осведомился Колобков, не дождавшись ответа.
– Да, он уже понимает вас, – ответил проводник. – Но не может ответить.
– Глухонемой, что ли?
– Да. Как и мы все. Чтобы говорить, нам нужны губы и язык. А для этого нужен носитель. У Маммерарианы сейчас нет носителя.
– Ну так одолжи ему своего.
– Вы не так много заплатили мне, чтобы просить о такой услуге.
– Что, добавить?
Слизняк на руке проводника начал извиваться. Тот перевел на него пустой взгляд, несколько секунд молчал, а потом сообщил землянам:
– Маммерариана говорит, что он охотно окажет вам услугу, о которой вы хотите попросить, но на одном условии.
– На каком?
– Он уже очень давно не поглощал ментального излучения и сейчас довольно голоден. Маммерариана хочет, чтобы его накормили.
– Чем накормили? – со слабой надеждой спросил Чертанов.
– У кого из вас больше всего мыслей?
Воцарилось угрюмое молчание. Никому не хочется становиться пищей для мозгового слизняка. Конечно, это не смертельно и даже не больно. Некоторые бедняки вообще сдают самих себя в аренду на несколько лет. Но ведь не от хорошей жизни…
– Серега, давай ты, – неуверенно попросил Колобков.
– Нет, Петр Иваныч, не выйдет, – с нескрываемым злорадством ответил Чертанов. – Я волосатый. А им лысые нужны.
Колобков жалобно моргнул, оглядываясь вокруг. Но ни любимая дочка, ни лучший друг Гюнтер, ни преданный телохранитель на сей раз не вызвались добровольцами.
– Мы так не договаривались, – проворчал Колобков.
– Так что вы решили? – нетерпеливо переспросил проводник. – Маммерариана голоден.
– Отвянь, мы совещаемся! – огрызнулся Колобков.
Ему ужасно не хотелось брать на себя инициативу.
– О чем здесь совещаться? Просто скажите, кто из вас самый умный.
– Я думаю, что… – нерешительно потянула руку Света.
– Я, конечно! – решительно шагнул вперед Колобков. – А какие тут могут быть сомнения?
– Никаких! – радостно согласился Чертанов. – Правда ведь, Светлана Петровна?
Света хотела что‑то сказать, но потом передумала и молча кивнула.
Смотреть, как на Колобкова забирается мозговой слизняк, оказалось довольно жутко. Света десять раз переспросила – правда ли не останется никаких последствий? Не нарушится ли умственная деятельность, не произойдет ли необратимых изменений в мозгу?
Неприятного вида зеленая лепешка устроилась на затылке Колобкова, словно гадкая пародия на ермолку. Глаза бизнесмена помутнели и потухли, руки безвольно обвисли, рот слегка приоткрылся.
А потом он выронил палку и начал падать.
Грюнлау и Гена едва успели его подхватить. Чертанов поднял с земли трость и подал шефу. Тот попытался взять ее, но промахнулся и схватил только воздух. Вторая попытка тоже закончилась неудачей. Но в третий раз зомбированный Колобков все же сумел уцепить палку и кое‑как оперся о нее.
– Какой неустойчивый носитель, – произнес он, отрешенно глядя перед собой. – И вкус довольно странный.
Света вздрогнула и прикрыла рот ладонями, с жалостью глядя на отца. Его голос остался тем же, но приобрел безжизненность патефонной пластинки. Так мог бы говорить читающий по бумажке диктор, абсолютно равнодушный к своему тексту.
– Мы хотим пить, – произнес Маммерариана ртом Колобкова. – У кого‑нибудь из вас есть вода?
– Вы… хотите пить? – недоверчиво переспросила Света, пока Чертанов нашаривал в сумке флягу.
– Да. Мой носитель обезвожен сильнее допустимой нормы. Вы, люди, довольно плохо заботитесь о своих телах. Это нерационально.
– Наши тела – как хотим, так и заботимся… – пробурчал Чертанов, протягивая флягу.
– Это нерационально, – повторил Маммерариана, прикладывая ее к губам.
Он выпил все до капли. А потом еще и несколько раз встряхнул флягу, словно желая убедиться, что там ничего не осталось. Сердобольно глядящая на отца Света полезла в сумку за добавкой, но Маммерариана произнес:
– Полагаю, этого будет довольно. Мой носитель чувствует себя лучше, чем раньше.
– Может, еще и покушаете? – предложила Света.
– Нет, это излишне. В этом отношении мой носитель испытывает даже некоторый переизбыток. Ему не помешало бы несколько разгрузочных дней. Полагаю, на протяжении следующих тридцати‑сорока дней я несколько снижу его моцион.
– Каких еще тридцати дней?!
Пустые глаза Колобкова уставились на землян. Маммерариана несколько секунд молчал, а потом неохотно произнес:
– Я упустил из виду, что мне скоро придется оставить этого носителя. Прошу прощения.
Узнав, что землян интересует Тур Ганикт, мозговой слизняк надолго задумался. Он то ли не мог вспомнить столь давних событий, то ли колебался, стоит ли выдавать информацию. Возможно, прикидывал, что можно потребовать взамен.
– Ганикт, говорите? – наконец открылся рот Колобкова. – Вам повезло, Ганикт сейчас относительно близко. Он к северо‑западу… в… в… прошу прощения. Мне нужно немного больше времени, чтобы почувствовать точное местонахождение его ментального излучения.
Сказав это, мозговой слизняк опять надолго замолчал. Он не произносил ни слова почти пять минут. Долгих, мучительных минут. Земляне терпеливо ожидали, не решаясь беспокоить единственную ниточку, способную привести к Тур Ганикту и похищенной башне.
– Это немного затруднительнее, чем я полагал, – наконец признался Маммерариана. – Возможно, если я буду находиться немного подальше от своих сородичей и немного ближе к открытому морю, результат будет лучше.
– Ну пойдемте тогда до «Чайки», – неохотно предложила Света, с ужасом думая, что скажет мама, увидев папу в таком виде. Взяли здорового, хоть и одноногого мужа, а возвращают какого‑то зомби.
Недоверчивый Гюнтер Грюнлау тоже кое о чем подумал. Он подумал, что Маммерариана, вполне возможно, вовсе и не нуждается ни в каких особых условиях. Очень может быть, что ему просто хочется подольше посидеть «за обеденным столом». Кто знает, сколько времени он тут голодал?
А Чертанов подумал, что когда Маммерариана все расскажет, нужно будет выбросить его за борт. Просто так, на всякий случай.
Мороз по коже пробирает от этих слизняков.
Колобков обернулся. В Чертанова вонзился пустой, но очень выразительный взгляд. Тот поежился, едва удерживаясь, чтобы не отвернуться. Похоже, Маммерариана уловил его последнюю мысль. Проклятый слизняк.
Взгляд стал еще выразительнее. Мозговой слизняк смотрел на человека долго… нехорошо так смотрел, многообещающе.
– Пойдемте быстрее! – не выдержал наконец Чертанов.
Шел Маммерариана очень медленно. У него явно не бывало раньше одноногого носителя. С непривычки он то и дело спотыкался, терял равновесие, заваливался набок. Дважды выронил трость. Один раз – упал навзничь и тихо хрюкнул. Света сочувственно ойкнула, но Колобков, послушный воле Маммерарианы, тут же поднялся, никак не выказав недовольство падением. Мозговой слизняк не чувствует боли носителя.
– Чует мое сердце – вернет он нам Петра Иваныча поломанным… – пробормотал Чертанов.
– Das kommt nicht in Frage! – воскликнул Грюнлау, услышавший эти слова. – Он должен быть вернуть Петер есть весь целый!
– Должен, да не обязан…
– Как это может быть? – не понял немец. – «Должен» и «обязан» – синонимы в русский язык, так? Разве они не означать одно и то же?
Чертанов неопределенно дернул щекой, не зная, как объяснить смысл этого выражения.
– Давайте потом, герр Грюнлау? – попросил он. – Сейчас у нас вроде и другие дела есть…
Грюнлау коротко кивнул. Чертанов обреченно понял, что дотошный немец ничего не забудет. При первой же возможности обязательно вернется к отложенной теме и будет долго допытываться – что же все‑таки означает эта загадочная фраза?
Поднявшись на возвышенность и увидев впереди море, Маммерариана остановился. Глядя на него, остановились и земляне. Мозговой слизняк замер неподвижно.
На сей раз он стоял и таращился в никуда еще дольше. Долгих четверть часа Колобков не шевелил ни единым членом. Лишь зеленая нашлепка на голове чуть заметно подрагивала.
– Я чувствую, – наконец произнес Маммерариана.
– Чувствуете? – оживилась Света.
– Да, чувствую. Теперь я могу сказать, где находится Тур Ганикт. Могу сказать с точностью. Могу сказать, как долго он еще будет там оставаться. Я чувствую его ментальное излучение и знаю, о чем он думает.
– Ну, и?.. – выжидательно приподняла брови Света.
– Теперь пришло время поговорить об условиях, на которых я все это скажу, – бесстрастно произнес мозговой слизняк.
– Каких еще условиях? – моргнула Света.
– Вознаграждение он хочет, – мрачно произнес Чертанов. – На этом архипелаге бескорыстных людей нету. Сплошная купля‑продажа.
– Я не человек, но в остальном верно, – улыбнулся губами Колобкова Маммерариана. Улыбка вышла натянутая и неестественная. – Я желаю знать, что получу за свою помощь.
– Но вы же сказали, что поможете нам и так! – напомнила Света.
– То было тогда, – равнодушно сказал Маммерариана. – Теперь, когда я знаю, насколько вам нужна моя помощь, я изменил условия в одностороннем порядке.
У Гены непроизвольно сжались кулаки. Мозговой слизняк заметил это и поспешил добавить:
– И не забудьте, что сейчас я нахожусь на голове вашего предводителя. Я могу очень сильно ему навредить, если мы не придем к согласию.
– Угрозы и шантаж, – холодно произнес Грюнлау. – Не есть хорошо.
– А что вы хотите за свои сведения, господин Мам… уважаемый господин? – спросила Света.
– Лишних людей у нас нет! – поспешил сообщить Чертанов. – Так что носителем мы вас обеспечить не можем!
Про себя он порадовался, что Петр Иванович в данный момент не может участвовать в переговорах. Иначе он непременно предложил бы в качестве носителя именно его, Чертанова. В шутку, конечно, не всерьез… но как же бедному Сергею осточертели эти его шутки…
– Взамен я хочу постоянного носителя… – с легкой толикой озадаченности сказал Маммерариана. – Но лишних людей у вас нет, говорите?.. Это плохо. Обычно те, кто желают иметь с нами дело, привозят с собой раба или нескольких. Это хорошая оплата. Мой народ всегда с радостью помогает людям в обмен на носителей. Вам следовало захватить с собой кого‑нибудь ненужного.
Земляне угрюмо молчат.
– Может быть, мы сможем договориться об аренде? – с угасающей надеждой предложил Маммерариана. – Оставьте мне одного из вас на миллен… на полмиллентума. Я попользуюсь, а потом верну в целости и сохранности.
В воздухе по‑прежнему висит угрюмое молчание.
– Но вы не можете дать мне ничего другого, что оказалось бы столь же ценным для меня, – начал терять терпение Маммерариана. – Единственная ценная вещь, которой нет у нас, но есть у вас – вы сами. Носители. Вы должны дать мне носителя. Нет носителя – нет сделки.
– Может быть, мы заплатим вам золотом? – предложил Грюнлау. – Мы уезжаем – вы покупай себе такой носитель, какой больше хотите.
Маммерариана задумался. Все обреченно приготовились ждать еще несколько минут. Эти проклятые слизняки могут обрабатывать информацию с огромной скоростью, но при этом все равно остаются потрясающими тугодумами. Сразу видно, что их ближайшие родственники в животном мире – улитки.
– Это приемлемый вариант, – решил Маммерариана. – Но золота понадобится много. Рынок рабов в последнее время испытывает спад. Люди менее охотно продают нам носителей.
– Нам уже рассказывали, – махнула рукой Света. – Так во сколько нам обойдутся ваши услуги?
– Wieviel kostet es? – присоединился Грюнлау. – Мы не возражать против разумная плата…
– Я возьму мерный юберийский кувшин, полный золотых моцарен.
– Das ist zu teuer! – возмутился Грюнлау. – Ich zahle… я согласен… мы согласны заплатить не более пятой части мерного юберийского кувшина.
– Пятая часть – это слишком мало. За пятую часть кувшина я смогу приобрести только очень плохого носителя. Очень старого и больного, которого не захочет брать никто другой.
– Это не есть наша проблема. Это есть ваша проблема.
– Не согласен.
Чертанов покачал головой, поражаясь жадности мозгового слизняка. Мерный юберийский кувшин – это почти поллитра. Поллитра золота – это около восьми килограмм. Правда, довольно крупные шарики‑моцарены не смогут занять весь доступный объем, но килограмм пять золота там будет точно.
Пять килограмм золота!
– Светлана Петровна, а сколько сейчас стоит золото? – тихо спросил Чертанов.
– Восемьсот долларов за унцию, – не задумываясь, ответила Света.
Чертанов секунду пошевелил губами, деля и перемножая числа, и на его лицо набежала тень. Вышло, что мозговой слизняк требует за свою информацию почти полтораста тысяч долларов. Непомерно, как ни посмотри.
Правда, если судить по общему ценовому уровню, на Эйкре золото стоит дешевле, чем на Земле. Или не на всем Эйкре, а только на архипелаге Кромаку. Колобков и Грюнлау на своей торговле нажили уже несколько кувшинов, заполненных моцаренами и лаисами.
Торги продолжались почти сорок минут. Маммерариана уперся, как бык, не желая уступать ни гроша. Гюнтер Грюнлау ожесточенно сражался за каждую монетку. Но в конце концов они все же пришли к соглашению.
– Две трети мерного кувшина, – мрачно произнес Маммерариана.
– Две трети мерного кувшина, – не менее мрачно подтвердил Грюнлау.
Результатом торгов оба остались недовольны. Грюнлау не переставал расстраиваться, что не сумел договориться подешевле. Маммерариана грустно думал, что за две трети кувшина он сумеет приобрести хорошего носителя, но все же не самого лучшего, как ему уже возмечталось. Самые лучшие образчики стоят полный мерный кувшин.
Деньги были дважды пересчитаны и переданы Маммерариане. Чертанов задумался, как мозговой слизняк будет нести золото после того, как слезет с головы шефа. Поломав над этим голову пару минут, Сергей пожал плечами и решил, что это его не касается. Пусть тащит, как хочет. Наверняка у них предусмотрен какой‑то способ.
– Теперь рассказывайте, – потребовала Света.
– Хорошо. Тур Ганикт в данный момент находится на Черепашьем острове, в Южном заливе. Там у него стоянка для прочистки вододуя.
– Прочистки чего?
– Вододуя.
– А что это?
– Часть оснастки «Кристурицы» – корабля Тур Ганикта. Движитель.
– Никогда не слышала такого термина… – пробормотала Света.
– У Тур Ганикта необычный корабль. Других таких на архипелаге нет.
– Сколько он еще там пробудет? – вмешался Фабьев. – Успеем вовремя‑то?
– Не менее пяти суток. Если отправитесь прямо сейчас – скорее всего, успеете. Если надолго задержитесь – скорее всего, не успеете.
– А куда он собирается идти потом? Чтоб нам знать.
– Не могу сказать. Слишком велико расстояние. Могу сказать только, что Тур Ганикт собирается куда‑то плыть.
– Идти, – машинально поправил Фабьев. – Корабли ходят.
– Корабли плавают, – равнодушно произнес Маммерариана.
– Ходят.
– Плавают.
– Ходят.
– Люди ходят. Птицы летают. Рыбы и корабли плавают, – терпеливо объяснил Маммерариана.
– Птицы летают. Люди и корабли ходят. Дерьмо плавает, – не менее терпеливо объяснил Фабьев.
– Я не считаю такой подход к этому вопросу правильным.
– А мне наплевать.
– Как пожелаете. Это не настолько важный вопрос, чтобы я стал из‑за него спорить.
– Еще бы. Все равно же не переспоришь.
– Полагаю, я мог бы, если бы уделил этому вопросу больше времени. Но, как я уже говорил, это не настолько важный вопрос. Позвольте мне указать место на карте, где вам следует искать Тур Ганикта, и я с удовольствием с вами распрощаюсь.
Фабьев немедленно вытащил из‑за пазухи карту архипелага. Затянутые белым глаза Колобкова равнодушно пробежались по ней, рука с авторучкой на миг замерла в воздухе, а потом нарисовала крестик на берегу большого острова.
– Это Черепаший остров, – сухо произнес Маммерариана. – Он необитаем, ибо находится слишком близко от Таннина. Таннин – это…
– Мы знаем! – резко перебил его Чертанов.
– В таком случае я могу сэкономить время. Тур Ганикт уже давно облюбовал Черепаший остров для временного лагеря. Когда нужно сделать ремонт кораблю или просто переждать какое‑то время, он всегда останавливается или там, или на Магуке. Сейчас он там.
– Он точно пробудет там еще пять дней? – недоверчиво переспросил Чертанов.
– Он так планирует. Но я не предвижу будущее. Я только чувствую намерения самого Тур Ганикта. Если он вдруг передумает или случится что‑то, что заставит его уплыть – он уплывет раньше.
– Значит, нам лучше поспешить.
– Вам решать. Я свою часть уговора выполнил. Вы позволите мне дойти на этом носителя до матки?
– Нет! – возмутилась Света. – Слезайте с папы, и побыстрее!
– Хорошо, как пожелаете. Это грубо с вашей стороны, но я повинуюсь. Я останусь здесь и вызову кого‑нибудь из товарищей. Помогите мне слезть.
– А сами не можете?
– Я уже немолод. С возрастом это становится трудным без посторонней помощи.
Брезгливо морщась, Света взялась за зеленоватого слизняка. За время пребывания на голове Колобкова он изрядно потемнел. Был совсем светлым, почти прозрачным, а теперь приобрел густой насыщенный цвет.
– Знаете, а ваш отец – очень необычный человек, – сказал Маммерариана. – Впрочем, вы все тут – очень необычные люди.
– Ну… спасибо за комплимент, – неуверенно произнесла Света.
– Это не комплимент, – сказал Маммерариана, с хлюпающим звуком отцепляясь от лысины Колобкова.

Глава 23

«Чайка» шла в ударном темпе. До Черепашьего острова удалось добраться уже на четвертые сутки. Однако после этого пришлось еще целый день блуждать по Южному заливу – огромному, не уступающему иным морям.
Плыть приходилось очень осторожно – Южный залив невероятно мелководен. Эхолот ни разу не показал глубину более чем в пятнадцать метров. А обычно – десять, семь, а то и всего пять. Впрочем, эхолот не особенно и требовался – при прозрачности здешних вод дно видно невооруженным глазом.
– Осторожней, Василич, осторожней… – приговаривал Колобков, глядя в бинокль. – Бережней иди, на мель не напорись…
– Слушай, Иваныч, не учи кильку плавать! – наконец не выдержал Фабьев. – Я сорок лет штурманом – ни разу на мель не садился!
– Ну ты извини, Василич, я ж беспокоюсь просто.
– Не переживай, Иваныч. В Азовском потрудней приходилось. Там местами пешочком по дну прогуляться можно.
– Иди ты! – не поверил Колобков. – Серьезно?
– А что, врать тебе стану? Сам съезди, да посмотри, как на родину вернемся.
Обитатели острова Магука описали корабль «Кристурица», как длинный черный парусник. Вполне достаточно, чтобы узнать при встрече. Однако кроме этого все видевшие этот корабль, характеризовали его как «необычный». Значит, он и в самом деле должен очень сильно отличаться от привычных туземцам галер.
Света даже высказала гипотезу, что Тур Ганикт с экипажем – такие же пришельцы с Земли. Мало ли что бывает? Вдруг да окажется, что «Кристурица» – какой‑нибудь теплоход или даже военный крейсер?
Версия насчет крейсера Колобкову и Фабьеву очень не понравилась. На «Чайке» никакого вооружения нет. Только пистолеты у Гены с Валерой, пара револьверов на поясе хозяина яхты и, конечно, три чокнутых волшебника.
Последнее – оружие убойной мощи, но использовать его с толком удается редко.
– Да нет, не может это быть крейсер, – заметил Угрюмченко. – И теплоход не может. У него же паруса.
– Ах да, верно… – вспомнила Света. – Но что в нем тогда такого необычного?
– Вододуй.
– А что это за вододуй?
– А это, девонька, такая хреновина вроде нагнетательного насоса. Устанавливается на корме, и выбрасывает из себя воду, позволяя судну двигаться в противоположном направлении. Типа каракатицы.
– Евлампий Петрович, а вы откуда это знаете? – удивленно посмотрела на седого беркута Света.
– Да вон он шурудит на всех парах, – указал крылом судовой механик. – Иваныч, зырь в ту сторону.
Орлиные глаза не подвели. Из крохотной бухты действительно выплывает длинный черный парусник. Носа не видно, зато корма просматривается преотлично. И пресловутый «вододуй» тоже как на ладони.
– Это не земной корабль, – заключила Света. – На Земле таких никогда не было.
– Так, братва лихая! – повысил голос Колобков, опуская бинокль. – Женщин, детей и хуймяка запихать в трюм! Серега, далеко не отходи, будешь толмачить! Гюнтер, будь другом, сгоняй за дедами. Они нам сейчас будут позарез.
На «Кристурице» землян тоже заметили. Корабль круто развернулся – паруса вздулись в противоположном направлении! – и пошел навстречу, оставляя за собой бешеный водный поток.
– Почему они не спустят паруса? – вслух произнес Фабьев, напряженно сжимая штурвал. – Они же так только мешают.
– Понты, не иначе, – предположил Колобков. – Вот мол мы какие все из себя!
– Глупо.
– Глупо, конечно. Только ты, Василич, не расслабляйся заранее. Ты с пиратами когда‑нибудь встречался?
– Было дело, – хмыкнул старый штурман. – Эта сволота и в двадцатом первом веке вовсю озорует, ты не думай… Только, конечно, не такая, как на Карибах.
«Чайка» и «Кристурица» сблизились настолько, что стало видно людей на палубах. Чертанов почувствовал дрожь в коленях – на пиратском судне экипаж оказался куда как побольше. По меньшей мере полсотни головорезов с гнусными мордами. Среди них явственно выделяются двое – детина за два метра ростом и бледный мужчина, прячущий за пазухой кисть правой руки.
– Вот он какой – Тур Ганикт… – пробормотал Чертанов.
Да, несомненно это и есть знаменитый на весь архипелаг пиратский капитан. Действительно, внешность примечательная. Кроме удивительно бледной кожи – еще и белоснежные волосы, достающий почти до ключиц подбородок и два больших круга над глазами. Похожи на родимые пятна… но все же не они.
– Эллега!.. – подал голос здоровенный детина по правую руку от Ганикта. – Хааи!.. Хумма ли ха!..
– Что иностранец говорит, Серега? – спросил Колобков.
– «Стой», «бросай якорь» и все такое, – вяло перевел Чертанов.
Жадные глаза пиратов безошибочно выдавали их намерения. К тому же вдоль бортов стали подниматься странные штуковины, похожие на гарпунные пушки.
– Ридас хин склопедрагх ин щаала зи ворм туду, ханни ло!.. – выкрикнул здоровяк.
– Бросайте якорь, или наши склопедраги пустят вас ко дну, – перевел Чертанов.
– Склопедраги – это вот эти хреновины? – полюбопытствовал Колобков. – А чем они стреляют?
– Не знаю. Мне спросить?
– Ну спроси.
– Шудута мо кастинар склопедрагх ии?.. – крикнул Чертанов, приложив ладони ко рту.
– Мазинда! – гордо подбоченился рослый пират.
– Говорит, сами увидим, – перевел для всех Чертанов. – Петр Иваныч, давайте лучше сдадимся?
– Ну ты, Серега, иногда как скажешь, так будто в лужу пернул, – укоризненно посмотрел на него шеф. – Сдаваться мы не будем. Мы не за этим столько времени этого пиратишку искали. Гюнтер, где там наши деды?!
Грюнлау тем временем таки вытащил на палубу всех трех мудрецов. Удалось это с большим трудом – последнее время они вообще передвигаются крайне неохотно, предпочитая дремать где‑нибудь в тихом уголке. Оля даже предположила, что у старичков начинается сезон спячки.
– Что вы от нас хотите? – недовольно проблеял Каспар, тря кулаками слипающиеся глаза.
– Вам что, жить надоело, раз вы нас тревожите? – угрюмо процедил Бальтазар, не проявляя однако особой агрессии.
А Мельхиор просто достал из левой ноздри огромную козюльку и продемонстрировал ее присутствующим. Каким‑то образом он умудрился сделать этот жест угрожающим.
– Нет‑нет, что вы, что вы, достопочтенные пенсионеры! – удивительно елейным голосом произнес Колобков. – Наш общий друг Гюнтер пригласил вас выйти на палубу, чтобы мы могли обратить ваше внимание на во‑он то судно. Видите?..
Каспар, Бальтазар и Мельхиор уставились на подходящую все ближе «Кристурицу». В их глазах ничего не отразилось. Каспар лениво зевнул и сказал:
– Видим. Ну и что с ним?
– Да, что это за штука, и какое нам до нее дело? – брюзгливо поинтересовался Бальтазар.
Мельхиор угрожающе засунул козюльку обратно в ноздрю.
– А это, достопочтенные пенсионеры, корабль тех самых пиратов, которые спи… ой, украли вашу драгоценную башню.
Мудрецы какое‑то мгновение молчали, переваривая услышанное. А потом до них дошло.
– Что‑о‑о‑о‑о‑о‑о?!!! – хором заблажили они, вскидывая руки. Мельхиор резко выхватил из‑за уха и‑визу, увеличивая ее до размеров хорошего шеста.
– Так, а теперь нам главное – отойти подальше, чтобы не забрызгало, – удовлетворенно произнес Колобков, неуловимым движением перемещаясь за спины взбесившихся волшебников.
– Где эти типы?! – дрожащим от гнева голосом выкрикнул Каспар.
– Подать их сюда! – распорядился Бальтазар.
– Да! – присоединился Мельхиор.
И тут в разговор вмешалась «Кристурица». Пиратам Тур Ганикта надоело, что странный корабль никак не реагирует на их ультиматумы. Слово было передано склопедрагам.
Бронзовые орудия выстрелили все одновременно. К счастью, не пушечными ядрами и даже не камнями. Это оказались всего лишь зазубренные гарпуны на толстых канатах. Но и этого вполне хватило.
Борта «Чайки» прошило в нескольких местах. Орудия «Кристурицы» неожиданно выказали немалую убойную силу. Несколько здоровяков‑матросов тут же принялись крутить вороты, наматывая канаты на барабаны. И «Чайка» со скрипом поползла навстречу «Кристурице».
– Гинсташилла!!! – бешено заревел огромный пират, вспрыгивая на фальшборт.
– На абордаж, – автоматически перевел Чертанов.
– Петер, нам остается только драться! – решительно произнес Грюнлау.
– Придется, – мрачно кивнул Колобков. – Тут по понятиям не разрулишь. Беспредельщики какие‑то, а не пираты…
«Кристурица» встала борт в борт с «Чайкой» и замерла, как вкопанная. С пиратской стороны швырнули абордажную доску, и вооруженные до зубов головорезы ринулись на беззащитную яхту. Но тут…
Разъяренные, разгоряченные мудрецы впервые за очень долгое время сумели сработать в лучшем виде. Каспар выкрикнул короткое слово, и бронзовые склопедраги с их канатами и гарпунами взлетели в воздух, обратившись стаями бабочек. Бальтазар выставил перед собой руки, и из‑под его ногтей вырвались страшные огненные ливни, опалившие пиратов, заставившие их с криками прыгать в воду. А Мельхиор резко толкнул воздух раскрытой ладонью, и «Кристурица» отлетела от «Чайки», словно ее швырнул великан.
– Могут же, когда захотят… – пораженно прошептал Колобков, глядя на эту расправу.
Увы, на этом дело и закончилось. Кажется, мудрецы и сами оказались поражены не меньше Колобкова – уж очень ошарашенные у них сделались лица. А через несколько секунд они и вовсе позабыли о происходящем здесь и сейчас – Каспар захрапел, Бальтазар заворчал, а Мельхиор принялся листать толстенную книгу.
– Так, мужики, дальше работаем сами! – распорядился Колобков, вытягивая из кобуры револьвер. – Деды выдохлись!
По крайней мере, стрелять он умеет неплохо. Тир – одно из любимых развлечений. Два револьвера – одиннадцать пуль. Двенадцатая была потрачена во время испытаний маджи‑маджи.
И всадить их есть в кого. Большая часть пиратов так и осталась на «Кристурице», а несколько человек попадали в море, но полдюжины головорезов таки успели перебраться на «Чайку». В их числе – капитан Тур Ганикт Длинная Рука. И тот здоровяк, что громче всех орал. Судя по внешности, это пиратский боцман – Веданок. Островитяне с Магуки описывали его именно таким.
Чертанов, разумеется, благоразумно постарался спрятаться куда подальше. Боец из него никудышный. А у пиратов и сабли, и ножи – прирежут за милую душу, даже имени не спросят.
Фабьев тоже оказался занят по самое горло. Пожилой штурман ожесточенно выкручивал штурвал, стремясь уйти от повторной встречи с «Кристурицей». Проклятый корабль с его вододуем оказался почти таким же быстрым, как «Чайка», и заметно более маневренным. Замешкайся на мгновение – и к пиратам придет подкрепление.
Довольно скоро Фабьев заметил рулевого «Кристурицы». Низенький плотный человечек без единого волоска на голове, но зато с густыми бровями. Одного взгляда хватило, чтобы понять – этот тип свое дело знает туго. Руль в ладонях лежит уверенно, движения четкие, ни единого лишнего. Корабль подчиняется, как верный пес.
– Петрович, вишь вон того лысого? – указал на него Фабьев.
– Понял, Василич! – мгновенно смекнул Угрюмченко, распахивая крылья. – Сделаем!
Огромный беркут взмыл в небеса, устремляясь к «Кристурице». Крыло у него полностью зажило – пора показать его в деле. В воздухе просвистели несколько стрел – встревоженные пираты открыли огонь по судовому механику «Чайки». Однако в отличие от обычных птиц Угрюмченко прекрасно понимал, что такое стрелковое оружие, и без особого труда уклонялся.
– Хить! – яростно выкрикивал рулевой. – Хить! Хить!
Угрюмченко прошел над ним на бреющем полете. Будь у пиратского рулевого волосы – растрепало бы ветром.
– Хить!.. – возопил рулевой, бросая руль и защищаясь руками. – Хи… гаххх!..
Описав петлю, Угрюмченко вернулся. И на сей раз круто спикировал вниз, со всего размаху нанося удар. Страшный клюв с силой ударил прямо в плешивую макушку, заставив рулевого прикусить язык и закачаться, едва удерживаясь на ногах.
«Кристурица», лишенная управления, прошла мимо «Чайки», вызвав у пиратов обозленный вой. Они бросились на обнаглевшего орла с саблями – но Угрюмченко благоразумно поднялся в воздух. Рулевой, на лбу которого на глазах набухала шишка, снова взялся за штурвал. Угрюмченко описал широкий круг, выглядывая новую возможность для десанта.
Тем временем на «Чайке» тоже шла ожесточенная драка. Люди Ганикта оказались ребятами крепкими, тертыми – их не напугала ни магия трех мудрецов, ни пистолеты Гены с Валерой. Тем более, что в такой толчее те не решались применять огнестрельное оружие – своих заденешь, чего доброго. Бравые телохранители работали руками и ногами. Гюнтер Грюнлау, в котором снова пробудился дух дедушки, орудовал штык‑ножом.
А Тур Ганикт сразу вычленил среди противников капитана и молча двинулся на него. Колобков ухмыльнулся, выпячивая живот, и без лишних слов поднял револьвер.
Ганикт замер. Он прекрасно понял, что это такое. Спокойно глядя в револьверное дуло, пиратский капитан вынул из‑за пазухи правую руку… и в лицо Колобкову тоже уставилось дуло. Ружейное.
– Так вот что у тебя с рукой! – с некоторым разочарованием присвистнул Колобков. – А я‑то думал – колдунство или мутация‑хренация… А ты, выходит, просто волыну себе вместо руки присобачил?
– Тинди сиги эйз, – коротко ответил Ганикт, левой рукой нажимая на спусковой крючок.
Колобков отшатнулся. Плечо обожгло огнем. Если бы не качка, мешающая прицелиться, Ганикт наверняка бы закончил дуэль одним выстрелом.
Не тратя зря времени, он тут же выстрелил снова. Но на сей раз Колобков был готов, и успел дернуться. Морщась от боли в плече, он вскинул револьвер и трижды спустил курок – без пауз, подряд.
Тур Ганикт скривился от боли. Две пули землянина ушли в «молоко», но третья вошла пирату в бедро, вызвав обильное кровотечение. Колобков завороженно уставился на это зрелище – кровь Ганикта оказалась темно‑фиолетовой, как ежевичный сок.
Ожесточенно ругаясь и пытаясь удержать равновесие на бешено качающейся палубе, два хромоногих капитана продолжали выпускать пулю за пулей. Тур Ганикт впервые за многие десятилетия встретил кого‑то, обладающего таким же оружием, что и у него. Туземцы архипелага Кромаку всегда пугались его удивительной, выпускающей огонь и смерть руки. О ней сочинили столько баек, сколько не сочиняли, наверное, и о подводных змеелюдях.
Но этот одноногий толстяк без тени смущения палит из штуковины, очень похожей на его, Ганикта, протез. А это означает, что у него, вероятно, есть и патроны для нее. Неожиданная удача. У самого Ганикта патроны почти закончились – у последней коробки уже показалось дно. Приходится расходовать бережно – а то еще немного, и легенда о «Длинной Руке» перестанет существовать.
Всего рука‑мушкет вмещает пять патронов. Пять раз можно изрыгнуть огонь и смерть. Потом – перезарядка. Но сделать это в боевых условиях практически невозможно – приходится вскрывать протез и долго‑долго устанавливать патроны в отведенные им гнезда. Поэтому в битве Тур Ганикт Длинная Рука может выстрелить не более пяти раз.
Вот и все. Последний, пятый выстрел. Но и стреляющая штуковина одноногого толстяка тоже смолкла. Ганикт внимательно считал – она сделала шесть выстрелов. Значит, ее предел равен шести.
Колобков бросил опустошенный револьвер на палубу. Однорукий пират тоже больше не стреляет. Похоже, патроны кончились.
Опустив руку‑мушкет, Ганикт быстро пошел на Колобкова, вытягивая здоровой рукой саблю. Из простреленной ноги по‑прежнему льется кровь, но пиратский капитан словно вовсе не замечает боли. А Колобков недобро ухмыльнулся, приподнял полу клетчатой рубашки и… вынул из кобуры второй револьвер.
– Хы‑хы, у меня запасной! – торжествующе объявил Колобков, глядя на окаменевшее лицо противника.
В голове Тур Ганикта мысли понеслись бешеным вихрем. Первая – у врага есть еще шесть выстрелов. Вторая – он, Ганикт, совершил большую глупость, что подошел ближе. На том расстоянии, что они перестреливались до этого, да еще при качке, попасть в цель было трудно – они и попали всего по одному разу. Но сейчас, когда расстояние сократилось более чем вдвое…
В следующий миг Колобков спустил курок, а Тур Ганикт рыбкой метнулся вправо, прячась в дверной нише. Сама дверь оказалась заперта изнутри, но углубление все же худо‑бедно послужило укрытием. Тур Ганикт втянул живот, плотно прижимаясь к стене, и замер, чутко прислушиваясь. Из‑за деревянной ноги этот странный тип не может ходить бесшумно. Если он подойдет поближе или расстреляет оставшиеся патроны… с саблей Тур Ганикт может одолеть даже троих.

На носу тем временем продолжалась драка. Команда «Кристурицы» понесла серьезные потери. Один пират стонет, держась за сломанную руку, второй плавает в море, выброшенный за борт приемом дзюдо, третий лежит без сознания с серьезной травмой черепа, а четвертый истекает кровью, тяжело раненный штык‑ножом. Однако и Гюнтер Грюнлау выбыл из игры – ему разрубили плечо саблей и порезали бок кортиком. Теперь он сидит, прислонившись к бортику, и слабеющей рукой пытается сделать перевязку.
Гена с Валерой отделались легче. Оба на ногах, готовы продолжать бой. Валере резанули ножом предплечье, но рана легкая, даже кость не задета.
И теперь перед бравыми телохранителями остался только один противник – пиратский боцман Веданок. Детина более чем саженного роста – двести десять, а то двести пятнадцать сантиметров. С такими шкафами Гене с Валерой драться еще не доводилось.
Но если бы у этого великана была только физическая сила! Стоя перед двумя противниками, он окинул беглым взглядом поверженных товарищей и произнес несколько слов.
– Чего он говорит? – угрюмо повернулся к Валере Гена.
Валера молча пожал плечами.
– Он говорит, что вы отличные воины, раз сумели втроем победить четверых абордажных бойцов «Кристурицы», – подал голос из укрытия Чертанов. – А еще говорит, что раз вы такие отличные воины, он будет драться с вами в полную силу.
– У? О? – не понял Гена.
– Уяк? – присоединился Валера.
Стоя посреди палубы, Веданок с нарочитой ленцой стянул с себя рубашку. У телохранителей выпучились глаза – из боков этого великана растут еще две руки! Правда, совсем крохотные, слабенькие – размером с младенческие.
– Вот урод‑то! – высказался Валера.
– Ыгы…
Но двумя дополнительными руками дело не ограничилось. Веданок весь сморщился, напрягся… и изо лба у него высунулся бычий рог! Коротенький, изогнутый – несомненно, совершенно бесполезный. Но тем не менее – самый настоящий рог.
– Гыагир синда из казух масина‑асина ликхи и нись ти цукур, ниджиж щин ха такурид никса! – прогремел Веданок, уперев руки в бока.
– Он говорит, что этот рог – волшебный рог, – перевел Чертанов. – Он делает его непобедимым.
– В смысле? – нахмурился Гена.
Но пиратскому боцману уже надоело болтать. Он с хрустом сжал кулаки и в бешеном порыве понесся на противников. Однако неуклюжие движения сразу выдали в нем бойца хоть и зверски сильного, но не слишком умелого. Гена с легкостью ушел из‑под удара, и нанес страшный джэб правой. Валера также уклонился и с развороту ударил локтем в грудь.
Воздух огласили болезненные хрипы. На палубу капнула кровь. Но… но не кровь Веданока.
Великан как будто даже не заметил нанесенных ударов. Зато у Гены голова качнулась назад, а изо рта вылетел зуб. Валера же сложился пополам, хватаясь за грудь, которую словно пронзило копьем.
– Че за?.. – прохрипел дзюдоист, кашляя кровью.
– Ы! – выдавил боксер, отпрыгивая назад.
Веданок оглушительно расхохотался. Гена и Валера помотали головами в совершенно одинаковом жесте, и снова бросились на противника. Страшные удары левой и правой!.. Захват бедер, толчок, бросок!..
И Гена отлетает назад, чувствуя, как трещат ребра, а Валера падает на палубу, подброшенный в воздух неведомой силой.
Все еще хохоча, Веданок произнес несколько слов и легонько пнул упавшего Валеру. Чертанов поспешно перевел:
– Он говорит, что это такое волшебство! Чем бы вы его ни ударили – удар к вам же самим и вернется!
– Хрена себе!.. – процедил Гена, с трудом держась на ногах. – Вот это я бью, оказывается!
– У‑у‑у!.. – прохрипел Валера, заставляя себя подняться.
Услышанное их ничуть не удивило. Раньше, на Земле – возможно. А здесь уже привыкли к странностям. В головах одна мысль – как же пробить такую мощную защиту?
– Огнестрел применять нельзя, – сразу решил Валера.
– Согласен, – кивнул Гена.
Телохранители медленно двинулись вокруг пиратского боцмана, ища лазейки, возможные слабые места в волшебной броне. Ища – и не находя. Валера кинул в спину Веданоку зажигалку – и тут же почувствовал легонький удар в лопатку. Метательное оружие так же бесполезно, как и ближний бой.

По правому борту послышался выстрел. Тур Ганикт подбросил в воздух носовой платок – и Колобков тут же выпалил в него из револьвера. Правда, промазал.
В барабане осталось три пули. Всего три. А потом останешься безоружным и беззащитным. У Колобкова нет ничего, кроме револьвера и трости. А Тур Ганикт по‑прежнему вооружен – при нем сабля, и он отлично умеет ею пользоваться.
Немного подумав, Колобков крутанул барабан, выщелкнул один патрон и вставил его в другое отделение. Затем он тщательно прицелился и начал ждать.
Тур Ганикт в своем укрытии тоже ждал. Ждал и считал выстрелы. Пока что было два. Но враг не станет стрелять, пока Ганикт не покажется.
Сложилась патовая ситуация. Тур Ганикт ждал, пока Колобков расстреляет оставшиеся патроны, чтобы рубануть его саблей. Колобков ждал, пока Тур Ганикт высунется из ниши, чтобы всадить в него пулю.
Они оба стояли и ждали.
И оба понемногу начали уставать. Воспользовавшись передышкой, Ганикт на скорую руку перемотал простреленную ногу платком, но крови все равно вытекло многовато. Колобков тяжело дышал, тоже чувствуя сильную боль в ноге – причем в правой, отсутствующей. Последнее время фантомные боли беспокоят все чаще и чаще.
– Был бы я помоложе раза в два, да на обеих ногах… – досадливо проворчал Колобков, сжимая револьвер.
Тур Ганикт в это время думал примерно о том же самом. О том, что он уже не молод – недавно стукнуло сорок пять миллентумов. Его народ живет все шестьдесят – впятеро дольше быстро старящихся людей – но тем не менее старость уже на пороге, и силы давно не те.
«Кристурица» стала легендой на архипелаге Кромаку, но сегодня она мало похожа на ту, какой была двадцать миллентумов назад. И экипаж не тот. От команды, с которой Ганикт давным‑давно вышел в море, ныне остались только старый товарищ Ияко и преданный Веданок. Остальные растерялись по пути, погибли в бесчисленных стычках, перемерли от различных болезней. Малярия унесла старшего брата Веданока – великого штурмана, незаменимого в морских баталиях. Турбен Ияко, когда‑то бывший лучшим бойцом, всегда шедшим во главе абордажной команды, сейчас с трудом передвигается. Подхватил «позвоночного червя» – редкостную гадость, водящуюся в Эспелдакаше.
– Я предлагаю переговоры! – хрипло выкрикнул Ганикт, с тревогой поглядывая на пропитавшуюся кровью повязку на ноге.
Увы, для Колобкова эта фраза прозвучала как «Э йи сидари трессь!». И его ответом стала револьверная пуля, просвистевшая в каком‑то сантиметре от щеки Ганикта. Пиратский капитан грязно выругался и вновь плотно вжался в нишу.

Гена упал на палубу, сплевывая кровь из разбитых губ. Отличный был удар. Это уже сам Веданок припечатал противника – неуклюжий, неповоротливый, но зверски сильный и обладающий непреодолимой защитой пират.
Рядом болезненно морщится Валера. Он провел безупречный захват с броском… но швырнуло его самого. Все вложенные усилия по нему же самому и ударили.
Как можно одолеть типа, защищенного подобным волшебством?
Единственная надежда – на мудрецов. Но очень‑очень слабая, призрачная надежда. Каспар, Бальтазар и Мельхиор не выказывают ни малейшего интереса к происходящей рядом схватке. Каспар спит, Бальтазар угрюмо смотрит на чаек, Мельхиор играется в «Тетрис», подаренный дочерью шефа. Хорошо хоть, что эта троица помогла в начале боя – это уже больше, чем можно было рассчитывать.
Да и смогут ли их чары пробить защиту Веданока? Что будет, если заклинания эта штука отражает так же легко, как удары и броски? Не заколдуют ли мудрецы в таком случае самих себя?
– Мысли есть? – пробасил Гена, настороженно следя за каждым движением Веданока.
– Думаю, – коротко ответил Валера, с трудом поднимаясь на ноги.
Темно‑коричневый гигант с рогом во лбу оглушительно расхохотался. Сегодня ему попались крепкие противники. Сколько ударов они уже выдержали?
Чудесное свойство «возьми обратно» делает Веданока непобедимым. Если бы он захотел, то в два счета сверг бы капитана и занял его место. Но старший брат клялся Тур Ганикту в верности. И он, Веданок, тоже клялся.
Кстати, что там с капитаном? Его огнестрельная рука уже давно не подавала голоса.
Пора заканчивать с этими двоими.
Гена и Валера заняли позиции с противоположных сторон от Веданока. Тот нисколько не встревожился – пусть бьют куда хотят, чем хотят и сколько хотят. «Возьми обратно» защитит лучше тысячи доспехов. Четырехрукий гигант оглушительно взревел и ринулся на ближайшего противника.
Это оказался Валера. Дзюдоист встал в стойку, спокойно встречая топочущего Веданока. А в последний момент – резко кувыркнулся назад, цепляясь руками за фальшборт и на миг замирая вверх ногами.
– Грааааааааааа!!! – взревел Веданок, сжимая пудовые кулачищи.
– Уяк!.. – коротко ответил ему Валера, отталкиваясь от борта что есть мочи.
Дзюдоист взлетел в воздух, как птица. Перемахнул через страшные кулаки Веданока, и с размаху впечатался ступнями в бронзовые плечи. Трюк, достойный лучших акробатов.
Но на этом дело не закончилось. Пока ошеломленный Веданок на мгновение замер, Валера прыгнул дальше. Чувствуя в плечах боль, он пролетел над палубой спиной вниз… и ладони встретились с другими ладонями.
Гена цепко схватил прыгнувшего напарника за руки и, не теряя ни секунды, принялся бешено вращаться вокруг оси. Раскручиваясь сам и раскручивая Валеру.
– У! О! – процедил Гена, плотно сжимая челюсти.
– Хурахура!!! – прорычал доведенный до бешенства Веданок, бросаясь на них.
– Уяк!!! – ответил ему Валера, с силой сгибая, а потом распрямляя колени.
Удар. Один‑единственный страшный удар прямо в лицо. Пятки Валеры вошли в переносицу Веданока на излете – вошли с чудовищной силой, подобно вонзенному копью.
– Мм?.. – недоверчиво промычал Веданок, закатывая глаза.
И с грохотом упал.
– Как это вы его? – подал голос ошеломленный Чертанов.
– Это секретная боевая техника, – пробасил Валера.
– Называется – «удар лучшим другом», – добавил Гена.
Телохранители посмотрели на поверженного противника и одновременно ухмыльнулись.

Колобков выстрелил в четвертый раз. Тур Ганикт отчаянно скрипнул зубами. Пусть только у одноногого толстяка закончатся патроны. Пусть только закончатся!
И они закончились. Вслед за четвертым выстрелом раздался предательский звук осечки. И еще один.
Тур Ганикт не поверил своим ушам. Он прекрасно знал этот звук – его рука‑мушкет тоже изредка подводила в самый разгар боя. Неужели это означает, что враг наконец остался безоружен?
Удаляющийся стук деревяшки убедил Ганикта окончательно. Враг отступает – торопится убежать. Но на одной ноге он не может передвигаться быстро. Вот сейчас…
Пиратский капитан вылетел из ниши, как сжатая пружина. Не обращая внимания на боль в ноге, он взмахнул саблей, летя на Колобкова бурным вихрем…
…и Колобков круто развернулся. Он поднял револьвер и спустил курок.
Раздался выстрел.

– А все‑таки, как это получилось? – повторно спросил Чертанов, разглядывая бессознательного Веданока.
Гена с Валерой неопределенно пожали плечами. Ничего не понимая в магии, они, однако, инстинктивно нащупали слабое место защиты противника. Эта штука возвращает удар тому, кто его нанес. Но как быть, если один человек использует другого в качестве оружия? Кому возвращать удар – тому, кто бьет, или тому, кем бьют?
Догадка оказалась верной. Заклинание не смогло «принять решения», и его хозяин выпал в нокаут.
– Шеф! – воскликнул Валера, едва отойдя от схватки.
– Угу! – кивнул Гена, бросаясь на звук выстрела.

Тур Ганикт криво усмехнулся, глядя на простреленное плечо. Проклятый толстяк схитрил. Специально переставил патроны, чтобы два отделения оказались пустыми, и возникло впечатление осечки. Неплохо.
Но он промахнулся. Прострелено всего лишь плечо, причем правое. А левая рука по‑прежнему невредима и удерживает саблю.
– Хубата хи ногура… – процедил Ганикт, надвигаясь на противника.
– Эй‑эй, ты что делаешь, урод?! – возопил Колобков, поспешно отступая. – В живого человека острой железкой тычешь!
Ужасно хромая, пиратский капитан догнал его уже на корме. Сабля взмыла вверх и круто пошла вниз…
– У! О! – послышалось из‑за спины Ганикта.
Сабля выпала из вывернутой руки. Раненый и ослабевший, пират обмяк в могучей хватке телохранителя Гены.
– Нам его замочить, шеф? – пробасил тот.
– Все бы вам мочить, беспредельщики… – проворчал Колобков, вытирая лысину платком. – У него, может, жена, дети, мама старенькая… Не трогайте мужика, он и так инвалид.
Тур Ганикт не понял ни слова, но когда его отпустили – не стал пытаться напасть снова, только произнес несколько слов.
– Серега, чего он говорит? – спросил Колобков.
– Говорит, что его жизнь в ваших руках. Но его команда непременно отомстит, если с ним что‑то случится.
– Да ничего с ним не случится, пускай расслабится. Будем вести переговоры, как белые люди.

Глава 24

Из Южного залива «Чайка» и «Кристурица» вышли вместе. Не слишком доверяя пиратам, Колобков заявил, что отпустит их капитана только в открытом океане. В скорости «Чайка» «Кристурицу» хоть и немного, но превосходит, а вот в маневренности значительно уступает.
Израненного Гюнтера Грюнлау отправили в лазарет, а рядовых пиратов переправили на «Кристурицу». Тур Ганикту и Веданоку оказали медицинскую помощь. Теперь они сидят в кают‑компании, с явным любопытством рассматривая интерьер.
– Мы прибыли из очень далекой страны, – рассказал Тур Ганикт через посредство Чертанова. – Там много таких, как я и Веданок.
– Это типа длинноподбородочных и четырехруких? – спросил Колобков.
– Да. Мой народ называется акодате, а Веданок – из камабуков.
– Камабуков… – хмыкнул Колобков. – Смешное слово. А чего вы сюда приперлись?
– Не по своей воле. С тех пор прошло очень много времени. Нас мало осталось. Только я, Веданок, да еще Ияко. Он там, на «Кристурице».
– А почему не здесь?
– Болеет он. Давно уже.
– А откуда у вас такой корабль, и стреляющая рука?
– И та штука, отражающая удары, – присоединился Валера.
– Корабль построен в моей родной стране. Протез мне тоже поставили там. У нас не такое примитивное оружие, как у жителей этих островов.
– А почему тогда волына у тебя одного?
– Потому что раньше мы не были пиратами. Мы просто путешествовали. Занимались туризмом… хотя вы, конечно, не знаете, что это такое… В морях нашей родной страны мало опасностей, и оружие не очень нужно. У нас было кое‑что для самозащиты, но с тех пор прошло много времени…
– А свойство «возьми обратно» – наше родовое, – прогудел Веданок. – У нас, у камабуков, в каждом роду есть свое чудесное свойство.
– Откуда?
– Просто есть. Так всегда было.
– И откуда же вы такие приехали? Из‑за океана?
– Вы все равно не поверите, – мрачно произнес Тур Ганикт.
– А ты попробуй.
– Мы прибыли из… очень издалека. Из места, где на небе горит огромный красный шар, а ночью видно множество светящихся точек. Там в воздухе нету тепория, а пространство вокруг ограничено такой особой полосой – мы называем ее горизонтом.
– И мы тоже, – присоединился Колобков.
– Что?..
– А мы тоже из другого мира. С Земли.
Тур Ганикт посмотрел на землян куда внимательнее, чем раньше.
– Вы тоже из другого мира? – недоверчиво переспросил он.
– Ну да.
– А я думал, что вы откуда‑то из‑за океана… Там много такого, чего нет на этом архипелаге…
– А мы про вас так же думали.
– Интересно… И как же вы сюда попали?
Колобков рассказал. При упоминании мудрецов Тур Ганикт слегка вздрогнул – впрочем, они с Веданоком вообще старались не смотреть на них лишний раз.
– Теперь понятно… – пробормотал он, дослушав до конца. – А нас никто сюда не переправлял… я думаю. Просто однажды ночью мы заблудились в густом тумане, долго там плавали, а потом… потом оказались здесь. После этого мы долго искали путь домой, но так и не нашли. С тех прошло уже больше двадцати тысяч местных суток.
– Нехило…
– Да. Мы давно отчаялись вернуться домой. Сначала нас на борту было семеро, но четверо за это время умерли…
– В том числе и мой брат, – угрюмо добавил Веданок.
– И вы, значит, решили начать пиратствовать?
– Надо же было как‑то жить. Что еще мы могли делать в этом мире, населенном двуногими животными? На Йонту мы же уже не вернемся…
– Куда?
– На Йонту. Так называется наша планета… наш мир.
Колобков вздохнул. Зинаида Михайловна заботливо подлила Тур Ганикту и Веданоку еще чаю. Теперь земляне глядели на пиратов уже совсем по‑новому – с сочувствием, даже симпатией. Товарищи по несчастью, все‑таки.
Даже Рикардо перестал сердито ворчать. Во время стычки с пиратами его заперли в трюме. Довольно ловкий на твердой земле, по качающейся палубе гигантский хомяк до сих пор передвигается не слишком уверенно. В схватке с пиратами от него было бы больше вреда, чем пользы.
– На мой взгляд, вы допустили ошибку, не оставив этих троих в первом же порту, – произнес Тур Ганикт, поглядывая на мудрецов. – Вам известно, что за слухи ходят на архипелаге о Трех Безумных Волхвах?
– Наслышаны уже, – хмыкнул Колобков.
– И не только наслышаны, – недовольно добавил Чертанов.
– Тогда зачем же вы их с собой таскаете?
– Ну…
– И если уж об этом зашла речь – зачем вы разыскивали нас? Вы ведь не случайно здесь оказались, я прав?
– Конечно.
Вот разговор и дошел до самого главного. Колобков откинулся в мягком кресле, размышляя, с чего начать. С ходу потребовать возвращения башни? Или приступить к делу более дипломатично? Жаль, камрад Гюнтер лежит перебинтованный – не с кем посоветоваться.
Тем более, что пока что никакой башни в окрестностях «Кристурицы» и видом не видано. Конечно, никто не ожидал, что она будет лежать на корме или болтаться сзади, как воздушный шарик… но где‑то же она должна быть! Все‑таки башня – предмет довольно крупный, в карман не спрячешь.
– Короче, такое дело, мужики, – ударил ребром правой ладони по раскрытой левой Колобков. – Нам нужно домой.
– Ничем не можем помочь, – угрюмо ответил Тур Ганикт. – У нас такая же проблема. Мы тут плаваем уже две ваших человеческих жизни – и до сих пор не нашли способа вернуться. Может, его и вовсе не существует.
– Один точно существует. Вам он, наверное, не поможет, а вот нам…
– Значит, вы счастливее нас. Воспользуйтесь этим вашим способом и возвращайтесь.
– А вот не можем! Фикус в том, что наша дверца за нарисованным камином, она… ну… она в башне.
– В какой башне?
– В башне вот этих троих дедуганов, которые сейчас играют в лото за соседним столиком.
– А… Ну так и отправляйтесь в нее.
Колобков положил на стол локти, и опер подбородок на сложенные ладони. Его добрый проникновенный взгляд встретился с бледно‑голубыми глазами пришельца из другого мира. Тур Ганикт почесал щеку дулом руки‑мушкета и отхлебнул еще чаю.
– Браток, ну что ты мне здесь ваньку валяешь? – ласково спросил Колобков. – Я тебя сейчас по‑хорошему прошу, как человека – верни эту гребаную башню! Можешь даже оставить себе эти поганые бриллианты… половину… но верни башню!
Тур Ганикт спокойно допил чай, поставил чашку, утер губы салфеткой и сказал:
– Большое спасибо, было очень вкусно. Как вы называете этот напиток?
– Чай, – ответила Зинаида Михайловна. – Вам понравилось?
– О да. Я еще ни разу не пробовал подобного.
– Если хотите, я вам дам одну пачку. У нас еще большой запас.
– Буду бесконечно вам признателен, сударыня.
– Зинулик, не отвлекай мужчин от делового разговора! – сердито вмешался Колобков. – Я повторяю вопрос, товарищ пират. Где башня, Билли? Нам нужна башня!
– У меня нет никакой башни, – холодно ответил Тур Ганикт. – И меня зовут не Билли.
– Это я шутю так… кстати, здорово подыграл.
– Я не подыгрывал.
– Тогда тем более здорово. Но башню все‑таки отдай.
– Еще раз говорю – у меня нет никакой башни. Или, по‑вашему, она лежит у меня в трюме?
Колобков недоуменно замолчал. Меньше всего он ожидал такого расклада. Добраться наконец до вожделенной цели и обнаружить, что похититель башни делает рожу кирпичом и от всего отнекивается…
– Я не понимаю, что вы вообще от меня хотите, – произнес Ганикт. – Вам нужна башня этих троих маразматиков? Ну так отправляйтесь на их остров и ищите ее там. При чем тут я?
– Харе придуриваться, Флинт недорезанный! – не выдержал Колобков. – Я тебе кто, попка‑дурак, по двести раз одно и то же повторять?! Быра мне башню сюда положил!
– Я последний раз повторяю… – зло процедил Ганикт, приподнимаясь из кресла.
Ему на плечо тут же легла тяжелая ладонь Валеры. Веданок грозно заворчал – но ему между лопаток уперся холодный ствол. Гена держал боцмана на мушке, неотрывно глядя в зеркало напротив – не проклевывается ли во лбу бычий рог? Телохранители отлично уяснили, что сверхспособность «возьми обратно» действует только при выпущенном роге. Вероятно, эта волшебная защита требует от хозяина затраты усилий – иначе зачем бы ему вообще требовалось ее выключать?
– Я последний раз повторяю, что у меня нет никакой башни! – резко дернул плечом Ганикт. – И я думаю, что вы спятили!
– Тогда куда же она, по‑вашему, делась?!
– Как это ку… что?..
Ганикта прервал Веданок, слегка толкнувший в бок локтем. Пиратский капитан повернулся к своему боцману, а тот наклонился и зашептал что‑то на ухо.
– Ах да, и верно… – расплылся в улыбке Тур Ганикт. – Совсем забыл.
– Что? – недоуменно уставился на него Колобков. – Что случилось?
– Дайте я догадаюсь, – насмешливо хмыкнул Ганикт. – Вы приехали на остров трех мудрецов, а там вместо башни обнаружили глубокую яму? Верно?
– Ну да. Мы тебе разве не сказали?
– Не сказали. Хотя и следовало бы. Следовало с этого начать, а не разбрасываться с ходу вздорными поклепами. Почему вы решили, что к пропаже башни приложил руку я?
– Мы… мы… – задумался Колобков. – А почему мы так решили?.. Я уже и не помню…
– Мы нашли в яме улику, – ответила за отца Света. – Жемчужное ожерелье. Мы опросили свидетелей, и нам сказали, что это принадлежит вам.
– А, так вы нашли мой амулет! – оживился Тур Ганикт. – А я его искал. Не могли бы вы мне его вернуть?
– Да, конечно, – поднялась с места Света. – Сейчас принесу.
– Ну так что, товарищ пират? – пристукнул ногой об пол Колобков. – Улики налицо. Вещественные, можно сказать, доказательства. Были вы там, на острове. Прямо в том котловане, который от башни остался. Что вы на это скажете?
– Скажу, что я там действительно был. Но этого я и не отрицал.
– Тогда какого же [цензура], мать твою… – начал терять терпение Колобков.
– Достаточно оскорблений, – поморщился Ганикт. – Сейчас я вам все расскажу.
Света вернулась с бусами, из‑за которых и началась вся эта поисковая экспедиция. Тур Ганикт благодарно кивнул и нацепил амулет на шею. Прищелкнув длинными белыми пальцами, он задумчиво произнес:
– Я действительно был на том острове. О нем, и о башне, полной драгоценных камней, мне рассказал один… одно… одно существо…
– Это мы уже знаем, – кивнул Колобков. – Человек‑брульянт.
– Вы встречались с Радагой? – удивился Ганикт. – Ну что ж, тогда эту часть я опущу. Мы приплыли на остров – но сломя голову в башню не полезли. Радага рассказал нам, насколько опасны ее обитатели. Да и сам я много чего слышал об этих… троих… – опасливо покосился в сторону мудрецов Ганикт. Те уже давно оставили в покое лото и с интересом прислушивались к словам пирата. – Мы стали ждать. Ждать и наблюдать за башней. Я был уверен, что рано или поздно эти трое куда‑нибудь отлучатся. И спустя некоторое время это действительно произошло. Они вышли из башни.
– И ты полез ее грабить?
– Нет, – с горечью улыбнулся Ганикт. – Не смог. Выйдя из башни, безумные волшебники ушли недалеко. Они остановились в нескольких шагах от входа и затеяли разговор. Очень долгий и по большей части бессмысленный.
– Это мы знаем, – довольно кивнул Колобков. – Они это умеют.
– В конце концов у них зашла речь об их башне. Кто‑то из них сказал, что не годится бросать дом без присмотра – а вдруг придут воры?
– Как в воду глядели.
– Да. Мне в тот момент даже показалось, что они знают, что мы прячемся в кустах. Но я ошибся. Они ужасно долго спорили, что же делать с этой проклятой башней, и в конце концов решили… взять ее с собой.
– Что?.. – недоверчиво произнес Колобков.
– Вот именно. Они замахали руками, забормотали непонятные слова… и башня начала уменьшаться, пока не стала размером с палец. Один из них – тот, узкоглазый – подобрал ее и положил в карман. Потом эти трое куда‑то ушли и больше мы их не видели. До сегодняшнего дня.
Раздался звук удара. Это Чертанов с силой шарахнул лбом об стол. Его плечи затряслись, послышался тихий всхлипывающий смех.
– Серега, у тебя что, истерика?.. – растерянно спросил Колобков, утирая пот с лысины. – Ну и дела, ну и дела… Деды! Этот пиратишка правду сказал, или как?
Каспар, Бальтазар и Мельхиор переглянулись. В их глазах забрезжил отблеск мысли.
– Я не уверен… – потер лоб Мельхиор.
– Вроде бы что‑то такое было… – добавил Бальтазар, роясь в карманах.
– Да, кажется, я припоминаю что‑то подобное… – смущенно пробормотал Каспар. – Но это было так давно, а память у меня уже не так остра, как в былые годы…
– Геныч!!! Валерыч!!! – бешено взревел Колобков.
– Да, шеф! – хором откликнулись телохранители.
– Стреляйте!!! Убейте этих старых уродов!!! – не помня себя от ярости, проорал бизнесмен, размахивая палкой. – [цензура] [цензура], как же я вас, [цензура], [цензура]!!!
– Петя! – возмущенно вскинулась Зинаида Михайловна, зажимая Оле уши. – Сядь и успокойся!
Роющийся в карманах Бальтазар замер. На его лице появилось странное выражение.
– Что такое у меня в кармане?.. – пробормотал престарелый волшебник, вытаскивая руку.
На ладони лежала крохотная башня.
Колобков почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Тур Ганикт же язвительно захохотал.
– Ой, и правда… – виновато пробубнил Бальтазар, показывая находку Каспару и Мельхиору. – А я‑то думал – что это за штука такая?
– Дайте мне посмотреть, – забрал крохотную башню Каспар. – Кстати, что это за штука?
– Ты что, опять все забыл, старый дурак? Это наша башня. Мы там живем.
– Что за глупости? Мы не можем жить в такой маленькой вещи. Мы там не поместимся.
– Ты, возможно, и не поместишься. А я помещусь.
– Мы все там поместимся – только сначала нужно ее увеличить.
– Ах да.
– Конечно же.
– Как мы могли это забыть?
– Говори только за себя. Я всегда это помнил. Не все еще спятили так, как ты.
– А кто‑нибудь помнит, как ее увеличить? – дрожащим голосом спросил Каспар.
– Я не помню.
– А на меня вообще не смотрите.
– Может быть, надо сказать волшебное слово?
– Пожалуйста, увеличься, – произнес Мельхиор, наклонившись к башне. – Пожалуйста!
– Не работает.
– Может быть, сказать другое волшебное слово?
– Другое?.. А их что – два?
– Я сейчас посмотрю в словаре.
– И я тоже посмотрю.
– А я пукну. Два раза.
– Зачем?
– На всякий случай.
В кают‑компанию вошел Гюнтер Грюнлау – бледный от потери крови, но на ногах держащийся твердо. Зинаида Михайловна налила ему горячего бульона, а Колобков начал возмущенно жаловаться на проклятых стариков. Однако немец только философски пожал плечами и принялся уписывать бульон.
Прошло еще немного времени. Тур Ганикт и Веданок обменялись с землянами сувенирами и отправились на свой корабль. «Кристурица» с ее экипажем больше никого здесь не интересовала.
Расставшись с товарищами по несчастью, «Чайка» неспешно двинулась на юго‑восток, постепенно удаляясь от Черепашьего острова. Фабьев спросил у Колобкова, куда держать курс, но офигевший от произошедшего бизнесмен только невнятно матюкнулся.
– У меня хорошие новости! – наконец провозгласил Каспар. – Я вспомнил, как увеличить нашу башню!
– Правда? – недоверчиво прищурился Бальтазар. – В самом деле? Что‑то не верится.
– Если в самом деле вспомнил – не теряй времени и увеличивай, – предложил Мельхиор.
Каспар умудренно кивнул и достал из‑за обшлага рукава тоненькую иголку. Осмотрев крохотную башню со всех сторон, он… откинул голову и захрапел.
– Он опять уснул, – недовольно сказал Бальтазар.
– Подождем, пока проснется? – спросил Мельхиор.
– Это плохая идея. Лучше приведем его в чувство моим шиацу.
– А это подействует?
– Если не подействует – попробуем пчелиные укусы. Кажется, где‑то здесь у меня был улей…
– А?! Что?! – выпучил глаза Каспар. – Я не сплю, не сплю!.. Что происходит?!
– Ты собирался увеличить нашу башню.
– Я?..
– Возможно, что и не ты. Возможно, это был другой сумасшедший старик с большой бородой.
– А где он?
– Не знаю. Вероятно, ушел.
– Где он?.. – оглянулся Каспар. – Где этот тип?..
– Здесь тоже нет, – сунул нос в ящик стола Мельхиор.
Бальтазар достал из кармана тушь с кисточкой и принялся деловито красить ногти.
Так прошло еще немного времени. Но в конце концов мудрецы все же догадались, что занимаются чем‑то не тем. Каспар укоризненно покачал головой, несколько секунд сверлил взглядом иголку, которую все еще держал в руке, и его лицо просветлело. Он перехватил башню поудобнее, прищурился, высунул для надежности язык и сунул иголку в одно из крохотных окошек на верхнем этаже.
– Кажется, где‑то здесь была пимпочка… или рычажочек… – забормотал он. – О, нажалось…
Послышался тихий щелчок. И башня начала… расти.
– Черт… – прошептал Колобков, только сейчас сообразив, что происходит. – Черт…
– Ой, она тяжелеет… – растерянно произнес Каспар, держа башню уже двумя руками.
– Ты что делаешь, старый кретин?! – заорал на него Колобков.
– Слишком тяжело, – произнес Каспар и сунул башню Мельхиору. – Держи лучше ты.
– А… я… а что мне с ней делать?.. – задергался Мельхиор.
Земляне оцепенели в ужасе. Не растерялись только Гена с Валерой. Телохранители переглянулись, молча кивнули друг другу и одновременно схватили Мельхиора под руки. Престарелого йога на бешеной скорости выволокли из кают‑компании.
Однако Мельхиору не понравилось такое вольное обращение. Он слегка дернул локтями – и здоровенные амбалы разлетелись, как кегли.
– Сволочь старая… – прохрипел Гена, кое‑как поднимаясь на ноги. Все тело до сих пор болит после драки с Веданоком, а тут еще и этот колдун‑маразматик!
– Что мне делать?! – возопил Мельхиор, отчаянно бегая кругами. – Скажите, что мне делать!
Башня в его руках уже достигла трехметровой высоты и продолжала расти дальше. Высыпавшие на палубу земляне принялись наперебой гомонить. Бальтазар залился веселым смехом, показывая на Мельхиора пальцем. Каспар и вовсе не вышел из кают‑компании – его в очередной раз сморил сон.
– Да выбрось ты ее! – прорезался голос Колобкова. – Валерыч, ату негра!
Услышавший команду Валера среагировал мгновенно. Он метнулся к Мельхиору, и что есть силы толкнул его в плечо. Держащий многотонную глыбу йог покачнулся, сделал несколько шагов, с трудом удерживая равновесие, и… вышвырнул башню за борт.
Раздался громкий плеск. Палубу окатило фонтаном соленой воды.
А продолжающая увеличиваться башня стремительно ушла на дно.
– Утонула… – по‑детски улыбнулся Мельхиор.
– Мои бриллианты… – схватился за сердце Колобков.

Глава 25

Фабьев закончил работу с эхолотом. Тот показал, что глубина за бортом – около пятисот пятидесяти метров.
– Ну так что, кто у нас лучше всех ныряет? – преувеличенно бодро поинтересовался Колобков.
– Звиняй, Иваныч, – дернул хвостом Угрюмченко. – Была б тут моя подводная лодка – другое дело. А живьем я на такую глыбь не отважусь.
Колобков только махнул рукой. И так понятно, что башня с подвалом бриллиантов и дверью на Землю пропала безвозвратно.
Какую‑то часть сокровищ еще можно попытаться достать – например, с помощью змеелюдей. Но возвращение домой… совершенно непонятно, как теперь туда возвращаться. Неизвестно, существует ли вообще другой способ. Тур Ганикт провел в этом мире сто двадцать земных лет, но так и не сумел его отыскать.
– Иваныч! – тревожно крикнул из рубки Фабьев. – Иваныч! Ты сейчас сильно занят?
– А? Чего? – оторвался от созерцания водной глади Колобков. – Василич, ты чего‑то хотел?
– Мотор надо заводить, Иваныч. И сваливать отсюда подобру‑поздорову.
– Да что ты дергаешься, Василич? Шторм, что ли, грядет?
– Кабы шторм… На вот, держи окуляры, сам глянь. Нас тут, кажись, опять в засаду подстерегли…
– Что, пиратишка за добавкой вернулся?! – возмутился Колобков, глядя в бинокль. – А ведь нет, не он… А кто тогда?
Боевые триремы. Это оказались юберийские боевые триремы. Двадцать шесть штук – целый военный флот. Факельщики на носу передних судов уже подают сигнал – «замечен противник».
Колобков выпучил глаза и сказал несколько очень выразительных слов. Угрюмченко забил крыльями, поднимаясь в воздух. Фабьев начал разворачивать «Чайку».
В другое время земная яхта ушла бы от юберийских трирем, как от стоячих. Разве весла могут конкурировать с дизелем?
Но не сегодня. На этот раз юберийцы пришли подготовленными. Теста’лай Гхипра, Наместник Эскадры, хорошо запомнил произошедшее в заливе Кармелия, и принял все необходимые меры.
– Начинай, – коротко скомандовал он, обращаясь к худощавому мужчине с орлиным носом.
Тот поднял руку, и в ней блеснул деревянный пентакль, расчерченный на шесть частей. Тонкие губы чуть заметно шевельнулись.
– Надеюсь, ты справишься, льке Козима, – угрюмо произнес Гхипра. – Я не собираюсь упускать этих проклятых белокожих во второй раз.
– Я‑то справлюсь, льке Гхипра, – негромко ответил маг. – Иначе льке Боста не отправил бы меня с тобой. Главное, чтобы и ты справился.
Теста’лай Гхипра насупился. Ему составило немалого труда выпросить у Наместника Пентаклей лучшего из морских магов Юберии. Друк’лай Козима знает наизусть весь Шельтар, и владеет по меньшей мере сотней из его Имен.
– Девендоскор! – выкрикнул Козима, резко сгибая руку в локте.
Имя Встречного Течения – вот что он применил. Удивительное заклинание, незаменимое в преследовании врага на море. Юберийский флот моментально пошел быстрее, подхваченный могучим течением, а «Чайка», напротив, задергалась на месте, не в силах противостоять бурному потоку, влекущему прямо к триремам.
Фабьев заскрежетал зубами. Он выжимал из бедной яхты все, что можно, но земная техника оказалась бессильна против юберийской магии. Проклятый колдун одним заклинанием свел на нет все преимущество «Чайки» в скорости.
Но этим дело не ограничилось. По команде Наместника Эскадры триремы начали расходиться, охватывая «Чайку» полукольцом. А маг на носу флагмана раскинул руки и выкрикнул:
– Рокгенброкхиро!
Имя Бронзовых Цепей активировалось с лязгом и звоном. Воздух наполнился мелодичным дребезжаньем, а меж трирем прямо из воздуха выросли длинные цепи. Прилипшие к бортам волшебным образом, они принялись растягиваться, позволяя кораблям расходиться все дальше.
Вот тут у Фабьева просто опустились руки. За долгую жизнь ему не раз доводилось бороться со штормами и бурями, с течениями и водоворотами, с мелями и рифами. Он побывал во всех океанах Земли, кроме Северного Ледовитого. Он сталкивался с пиратами, пережил кораблекрушение и собственными глазами видел морского змея.
Но с колдовством бывалый штурман не сталкивался, пока не попал на Эйкр. И оно ему совсем не понравилось. Сейчас Фабьев предпочел бы еще раз пройтись над Таннином – при всей своей чудовищности тот по крайней мере действует предсказуемо. А магия… кто может сказать, на что еще способен этот мужик с деревянной бляхой?
«Чайка» взревела двигателями, безуспешно пытаясь вырваться из окружения. Но бурный поток по‑прежнему несет ее в обратном направлении, превращая полные пятнадцать узлов в жалкие три‑четыре. Юберийские триремы, соединенные магическими цепями, настигают яхту с умопомрачительной скоростью. Выскользнуть уже никак не удастся.
Парящий в небесах Угрюмченко окинул происходящее орлиным взором. Нет, крылья и клюв здесь ничем не помогут. Двадцать шесть боевых трирем – это не одна‑единственная «Кристурица», управляемая одним‑единственным рулевым. Эти корабли приводятся в движение более чем двумя тысячами гребцов. Даже если вывести из строя одного или нескольких – что с того?
Еще можно напасть на адмирала или колдуна. Но будет ли с этого прок?
Обдумав все как следует, Угрюмченко благоразумно вернулся на «Чайку».
Корабли сблизились настолько, что стало возможным различать лица. Триремы описали вокруг «Чайки» почти полный круг – и Козима снял чары Встречного Течения. Теперь уже никакая сила не поможет противнику скрыться.
– Помните меня, проклятые белокожие?! – крикнул Наместник Эскадры, торжествующе глядя на замыкаемую в кольцо «Чайку».
– Это кто такой? – негромко спросил у Чертанова Колобков.
– Да мне‑то почем знать? Негр какой‑то. Самый главный у них, похоже.
– А чего он на нас ополчился?
– А я [цензура]? – грубо ответил Чертанов.
– Серега, не матерись при начальстве. В глаз дам.
– Помните мою великолепную трирему, которую вы отправили на дно?! – проорал Гхипра, размахивая кулаком. – Я долго за вами охотился! Постоянно шел по пятам! Я был в Чревалидо, был в Порт‑Вариусе, был в стране волосатых карликов, был на острове слизняков‑мыслепийцев! Каждый раз я являлся слишком поздно! Но теперь я вас наконец‑то догнал! И теперь пришел мой черед отправлять на дно корабли!
– Чего он говорит, Серега? – поинтересовался Колобков.
Чертанов перевел тираду Гхипры на русский. Колобков хмыкнул:
– Ишь, обиделся… Крепко мы его задели, видать…
– Что будем делать, Петр Иваныч?
– А что тут сделаешь? Мужик, видно, упорный – если что сказал, от своего не отступится… По‑хорошему с таким не договоришься.
– И что теперь?
Колобков неопределенно пожал плечами:
– Пропадать, наверное.
Взяв «Чайку» в кольцо, юберийцы несколько убавили темп. Наколдованные цепи теперь стали мешать им самим – корабли, снизанные в единые «бусы», превратились в неуклюжих черепах. Снимать чары рискованно – быстроходная яхта тут же попытается проскользнуть в брешь. Приходится аккуратно маневрировать, постепенно уменьшая диаметр окружности.
Тем не менее на флагмане и соседних триремах уже начали расчехлять «роскинго» – ужасное оружие, проламывающее палубу. В заливе Кармелия «роскинго» уже продемонстрировал, что палубу «Чайки» он сокрушить способен. Одна‑единственная такая штука чуть не отправила несчастную яхту на дно.
А что будет, если они шарахнут втроем?
– А что здесь происходит? – послышался дребезжащий голос Каспара.
– Деды‑ы‑ы‑ы‑ы!!! – резко повернулся к нему Колобков. – Как же я мог про вас забыть?!
– А?..
– Дедушки мои любимые, дорогие мои, золотые мои!.. На вас вся надежда, бриллиантовые вы мои!
– А?..
– Колданите что‑нибудь… ну хоть что‑нибудь!
В любой другой ситуации Колобков предпочел бы поискать иной выход. Что угодно будет лучше колдовства трех мудрецов. Но сейчас альтернатива обещает быть уж очень невеселой…
– Что от меня хочет этот человек? – растерянно спросил Каспар, удерживаемый Колобковым за грудки.
– Наверное, ты его чем‑то обидел, – фыркнул Бальтазар. – Преврати его в блоху и помоги мне придумать, чем нам теперь заняться.
– У нас больше нету нашей башни… – грустно произнес Мельхиор. – Может, вернемся тогда в прежний дом?
– Да, это хорошая мысль, – кивнул Бальтазар. – Надеюсь, его‑то никто не украл, пока мы отсутствовали…
Колобкова окликнули из рубки. Он зло уставился на мудрецов и понял, что надеяться на их помощь по меньшей мере глупо. Плюнув на палубу, Колобков заковылял к Фабьеву и Угрюмченко, на ходу подзывая телохранителей.
– Серега! – крикнул он Чертанову. – Серега, смени меня! Как хошь, но раскрути дедов на что‑нибудь полезное!
Сисадмин кивнул, обреченно глядя на приближающиеся триремы. Надо срочно как‑то выкручиваться, срочно, срочно… Ситуация почти такая же скверная, как тогда, с Таннином…
– А где находится ваш прежний дом? – торопливо спросил у мудрецов Чертанов.
– В одном милом маленьком местечке, как мне помнится… – наморщил лоб Каспар. – Кажется, к югу от Рипейских гор…
– Ты все перепутал, старый олух, – презрительно посмотрел на него Бальтазар. – Не к югу, а к северу, и не от Рипейских гор, а от Эвксинского Понта.
– Да‑да, там еще где‑то рядышком Египет должен был быть! – радостно поддакнул Мельхиор.
– Тогда решено, – объявил Каспар, важно почесывая левую ягодицу. – Мы мудрые и великие – мы сделаем это.
– Что сделаем?
Чертанов поднял трясущуюся руку.
– Что тебе, юноша? – благосклонно посмотрел на него Каспар.
– Вы… вы сказали, что ваш прежний дом – на Земле?..
– Не спрашивай о таких сложных вещах, – брюзгливо потребовал Бальтазар. – Даже наша бесконечная мудрость не способна справиться с такими вещами, как удерживание в памяти всего, что мы когда‑либо говорили.
– Но вы сказали это минуту назад!
– Ты что, издеваешься, молокосос?! – рявкнул Бальтазар. – Как, по‑твоему, я могу уместить в памяти такой огромный срок?! Покажи мне человека, который способен запомнить целую минуту!
– Я способен, – улыбнулся Мельхиор.
– Врешь. Ты всегда врешь. Не ври мне тут!
– Но я правда способен.
– А о чем мы говорили? – вмешался Каспар.
– Маразм прогрессирует… – пробормотал Чертанов. – Господа волшебники, вы говорили о том, что собираетесь вернуться в ваш прежний дом… на Земле.
– А, да. Верно. Мы это сейчас сделаем.
– Встанем же в круг! – провыл Мельхиор, хватая Каспара и Бальтазара за руки.
– Не трогай меня, от тебя воняет! – отпихнул его Бальтазар. – И вообще ты меня бесишь!
– Тебя всё бесит.
– Да. И я считаю это совершенно закономерным. Меня бесит всё отвратительное. А в этом мире отвратительно всё, кроме меня.
– О‑о‑о, как мудро! – искренне восхитился Мельхиор. – Я запишу это в книгу… а где она?
– Ты наверняка ее потерял. Во всяком случае, я очень на это надеюсь.
– Хватит болтать, молокососы! – потребовал Каспар. – Начинаем ритуал Возвращения! И только посмейте его испортить неуместными выкриками с места!
Колобков, Фабьев и Грюнлау в рубке торопливо переговаривались, ища выход из положения. Передние триремы отделяют от «Чайки» уже какие‑то метры. Медные «роскинго», облитые «вином демонов», уже поскрипывают на реях – и солдаты готовы в любой момент перерезать держащие концы.
Пусть только Наместник Эскадры подаст знак.
– Петр Иваны‑ы‑ы‑ыч!.. – крикнул Чертанов, вбегая в рубку. – Вы… вы только послушайте… вы послушайте, что эти [цензура] старики сказали!..
– Серега, что‑то ты сегодня много матом ругаешься, – недовольно покосился на него шеф. – Зря ты это. Это мне можно, или вон Петровичу, но ты же интеллигент все‑таки.
Чертанов, запыхавшийся от стремительной пробежки, тяжело дышал, не произнося ни слова. Весь запал исчерпался вместе с первыми фразами.
– Так чего там у тебя?.. – поморщился Колобков. – Рожай давай, у нас последние минуты на исходе. Деды нам помогут чем‑нибудь?
Отдышавшись, Чертанов ответил, что да помогут. А потом сказал, чем именно.
Колобков побледнел. Колобков покраснел. Колобков приобрел сходство с лопающимся от сока томатом.
А потом Колобков взорвался криком и бранью.
– ЧТО‑О‑О‑О‑О?!!!! – взревел он так, что вздрогнули даже гребцы на юберийских триремах. – Вы в любой момент могли снова вернуться обратно на Землю?!!! Вы чертовы уроды, вы чертовы уроды, вы ЧЕРТОВЫ УРОДЫ‑Ы‑Ы‑Ы‑Ы‑Ы!!!
Колобков орал и скандалил, он топал ногами и потрясал кулаками. Он никак не мог успокоиться. Его уже не заботили ни юберийские триремы, ни «роскинго», нависшие над палубой «Чайки», ни солдаты, поднявшие наизготовку луки. Его волновало только одно – проклятые старикашки, которых надо срочно, немедленно, сию же минуту вышвырнуть за борт!
Чертанов, Фабьев и Грюнлау повисли на разбушевавшемся капитане, но тот все равно никак не успокаивался. Брызгая слюной, он вновь потребовал от телохранителей немедленно пристрелить мудрецов. Всех троих и прямо сейчас! Гена с Валерой растерянно замялись, прекрасно понимая, что приказ трудноосуществимый.
– Шеф, мы… – пробасил Гена.
Закончить он не успел. С носовой палубы послышался протяжный звук, похожий на китовую песню. Небо из голубого стало многоцветным, как мыльный пузырь. Вокруг яхты на миг высветилась огромная окружность.
Гребцы на юберийских триремах закричали в страхе. Наместник Эскадры резко махнул рукой, повелевая обрубить держащие концы «роскинго». Маг Козима побледнел, делая шаг назад, его уста шевельнулись, готовые исторгнуть очередное Имя…
А потом все исчезло.
«Чайку» тряхнуло, словно девятым валом, земляне попадали кто куда, не в силах удержаться на ногах. И их взору предстало… солнце.
На небе вновь появилось солнце. Воздух перестал светиться сам по себе.
Более того, кроме солнца появился и горизонт. Океан перестал быть бесконечным. Небо вновь сошлось с сушей.
А у всех предметов появились тени.
Значит, это уже не Эйкр.
– Мы что, дома?.. – прошептал Чертанов, неверяще оглядываясь вокруг.
– Мы – дома, – пробурчал невесть как оказавшийся рядом Бальтазар. – Насчет вас не знаю.
– Я предлагаю навестить наших старых друзей! – радостно улыбнулся Мельхиор. – Кажется, они должны быть где‑то в этом мире!
– А я предлагаю выпить чаю! – поддержал его Каспар. – У кого сахар? У кого… хррр‑пс‑пс‑пс…
Колобков вздохнул и поскреб лысину.
– Кажись, и правда вернулись, – задумчиво произнес он. – Только вот куда?
«Чайку» по‑прежнему окружают морские просторы. Хотя и неизвестно, какие именно. У Чертанова на миг замерло сердце – он сообразил, что мудрецы вполне могли зашвырнуть их и не на Землю, а… да куда угодно. Море – везде море. Вдалеке видна темная полоска земли, но что это за земля?
Однако уже через несколько секунд страх исчез. Фабьев заметил вдали судно. Небольшой прогулочный теплоход, идущий под украинским флагом.
– «Тарас Шевченко» называется, – произнес штурман, глядя в бинокль. – Все, Иваныч, отдыхаем. Мы в Черном море.
– Значит, таки вернулись, – произнес Колобков, благодушно ухмыляясь. – А что там за берег виднеется?
– Не видать пока.
– Петрович, а ты не видишь?
– Не, не вижу, – повернул голову боком Угрюмченко.
– Ну так чего сидишь? Слетай, да посмотри, орел ты наш!
– Ладно… Иваныч, слышь, а это что за дела‑то?! – возмутился беркут.
– Что такое?
– Мы, значит, домой вернулись, на родину?
– Так.
– А я что же, получается, так птицей и останусь?! А родным это как же мне на глаза показаться?! А мужики чего скажут, если меня в перьях увидят?!
– Знаешь, Петрович, ты на эту тему сам думай, – рассудительно произнес Колобков. – Я вот на тех островах тоже много чего потерял. Ногу… тещу… ну, в целом хорошо прокатились.